– Это был несчастный случай, уяснил?
– Я сейчас из окна выпрыгну.
Томеу лихо разогнался, чтобы заставить его выкинуть подобные идеи из головы, и включил фары дальнего света, с которыми видимость стала еще хуже. Очертания дороги и деревьев растворялись в пелене тумана.
– Ты что, хочешь, чтобы мы разбились?
Водитель молчал, колеса скользили на каждом повороте, и Измаил сказал, ты псих, ты сущий псих. Выпусти меня отсюда. Хорошо?
– Еще чего! Ты перо и бумага. И чернила. И тебе хорошо заплатят.
– Дай мне листок бумаги, я все запишу и исчезну.
– Запишешь половину, а шкуру снимут с нас обоих.
Измаил взорвался от негодования и завопил, вот дерьмо, как же я в это вляпался? После очередного самоубийственного поворота он прокричал, останови машину, не надо мне никаких денег! Хватит, стой!
С тех пор как они выехали из города, Томеу вел машину слишком быстро, рывками, весь в поту, крепко держась за руль. Вокруг уже тянулись придорожные леса, окружавшие бог знает зачем проложенное и неизвестно куда ведущее шоссе. До места встречи оставалось чуть больше получаса. И Томеу тихо, но злобно пробормотал, ничего ты сейчас писать не будешь, ни одного сраного слова, а вот доедем, тогда все и выложишь, что она тебе сказала. И вдруг заорал, уяснил?
– В этой фразе нет никакого смысла.
– Мне по барабану, какой там смысл! Ты держи ее в голове, пока не прикажут все выложить, деньги получим и свалим. И знать друг друга не знаем.
– Дерьмо, вот дерьмо… Какой же я идиот…
А Томеу орал во все горло, дошло до тебя, кретин ты хренов?
И, безуспешно пытаясь успокоиться, еще раз прокричал, ты меня слышишь или нет, кретин ты хренов?
Измаилу хотелось только плакать. Страшный сон сбылся, убийство было совершено. Теперь придется притворяться всю оставшуюся жизнь и никогда уже не спать безмятежным сном, все думая, сейчас за мной придут, сейчас за мной придут, бояться темноты, всегда бежать, бежать, Измаил-скиталец, ни минуты покоя в душе, ведь в любой момент может раздаться звонок или стук в дверь, и вот он уже выбросился из окна, даже не узнав, что побеспокоил его улыбчивый свидетель Иеговы. Не было смысла жить с таким грузом на совести. Ему не хотелось вечно убегать от самого себя. Он разрыдался и не заметил, как Томеу наехал на вепря с четырьмя прелестными детенышами, которые решили перейти во мгле через дорогу. Грохот, раздавшийся в густом тумане, разнесся по лесу, и в двух словах происшествие свелось к тому, что автомобиль сбил кабаниху и передавил всех кабанят, кроме одного, пятого, самого маленького и медлительного, который вечно за ними не поспевал и шел последним, так что приходилось говорить ему, давай, Кабаненок, не зевай, и он был все еще в кустах, вдалеке от шоссе. До смерти перепуганный скрежетом и грохотом, он подошел к матери. Она еще дышала, но остекленевшие глаза не видели Кабаненка, который говорил ей, мама, что это такое, что случилось. Вставай, пойдем купаться в лечебной грязи? Давай, мама? А тот, кричавший что есть сил тыменяслышишилинеткретинтыхренов, решил раздробить себе череп о руль, потому что в спешке и раздражении плохо пристегнул ремень безопасности. А пассажира, кретина хренова, при столкновении выбросило через лобовое стекло, потому что ему вообще было не до ремней, и, приземлившись, он не услышал, как Кабаненок подошел поближе, чтобы спросить об обещанном купании в лечебной грязи. И ничего не ответил, не до того ему было, поскольку над ним уже сгустилась тьма. Наступали сумерки. Тут послышался шум мотора быстро приближавшегося автомобиля. Кабаненок на всякий случай спрятался за деревьями, глядя и чуя, как это чудовище остановилось, из его недр вышел человек, оглядел застывших без движения людей и обматерил их, почти не уделяя внимания членам семьи Кабаненка, неподвижно лежащим на асфальте. Туман становился все плотнее и плотнее, и, помолчав немного, новоприбывший раздраженно выругался, прижал к уху какой-то плоский и темный предмет и скрылся в своей машине. Автомобиль снова затарахтел и исчез в том же направлении, откуда приехал, «мухой», как любил говорить Кабанчик Третий. А когда все стихло, Кабаненок вернулся туда, где его семейство внезапно решило уснуть, и понюхал Кабанчика Третьего, самого расторопного: тот, как всегда, не обратил на него внимания. Потом он понюхал Свинку Первую, самую рассудительную, и сказал ей, Свинка, ты спишь? А как же грязевые ванны? А, Свинка? А потом подошел к Кабанчику Второму, сладкоежке, и увидел, что тот тоже спит. Тогда Кабаненок, уже изрядно встревоженный, еще раз приблизился к Лотте и сказал ей на ушко, мама, вставай. Но Лотта даже не пошевелилась, и Кабаненок, до крайности перепуганный, прошептал ей на ухо, это рагу, мама?
На кухне воцарилось затяжное молчание. Глаза доктора Марлен блестели, и она сказала, ты все это сразу вспомнил?
– Да. Одним духом.
– Похоже, я не такой плохой доктор. Можно потянуть за одну ниточку, найти Томеу, и если мы его отыщем…
– Он умер. Как минимум, так сказала Бовари. Если ей верить.
– Черт. А сеньора? Ты помнишь, где ее дом?
