– Нет. Я не знаю, куда мы ездили, хотя он так и стоит у меня перед глазами. И лицо этой женщины, когда Томеу едва ее не задушил, а она выплюнула мне в лицо, получай,
– Не поняла.
– Это сказала мне сеньора. Сейчас я вспомнил, что это было. Откуда-то из глубины всплыло.
– Только что это за белиберда?
Измаил, сидевший у стола, взял тетрадку и записал в ней «in girum imus nocte».
– Знаешь, что я думаю?
– Что?
– Что эта старая дама над вами подшутила. Над Томеу и над тобой.
– Нужна недюжинная смелость…
Доктор Марлен с трудом приподнялась, как будто ей тяжелых усилий стоило встать с кресла. Поглядела через плечо Измаила на лист бумаги. Нетерпеливо перевела дыхание и проворчала, тебе не кажется, что код состоял бы из цифр?
– А мне откуда знать?
– Да еще и не разберешь ни хрена.
– Что ж ты ругаешься.
– Ты меня утомил, надоел до чертиков, только и мечтаю, что от тебя избавиться.
– Будет сделано, доктор. Раз я вас утомил, надоел до чертиков и вы только и мечтаете, что от меня избавиться… завтра с утра я отчалю.
– Отлично.
– Просто меня выбило из колеи, что я оказался соучастником убийства, – прошептал он, словно боясь, что его услышит кто-нибудь еще.
– Ясно… Я очень устала. Завтра об этом поговорим, хорошо? Пока ты не ушел.
– Спасибо, Марлен… Спасибо тебе за все, от всего сердца. Я просто хочу забыть обо всем об этом.
Марлен снова села в кресло и взяла докторскую тетрадку. Протянула руку к столу и сказала, к тому же тут не разберешь ни цифр, ни слов.
– Слова тут есть. Но общего смысла не пойму.
– Что это за язык?
– Латынь.
– Латынь? – удивилась она. – Она еще существует?
– Ну да, вот же: in girum imus nocte.
– Что же это значит?
– То, что мне велено было запомнить.
– Это цитата?
Марлен снова села за стол и с любопытством перечитала то, что написал Измаил.
– И что из этого следует?
– Без понятия.
– Поздравляю.
– Хотя, возможно, это выведет нас на след тех типов из мнимой больницы.
– Ты понимаешь по-латыни, – почти укоризненно заявила она.
– Понимаю, – признался Измаил.
– Ну так давай скажи: о чем тут речь?
– В этой фразе нет никакого смысла.
– Но скажи, что она значит, – раздраженно настаивала Марлен.
– По ночам мы встаем в круг. Или спускаемся, или проникаем в круг. А может быть, это бессмыслица. Не помешало бы заглянуть в словарь. Для полной уверенности.
– Бери любой: у меня их целая дюжина.
Все еще не двигаясь с места, Марлен зевнула и сказала, сил больше нет. Пошла я спать.
– А как же ужин?
– В холодильнике пусто. И готовить не хочется.
– Можно хлеба нарезать.
– Не хочу больше хлеба.
– И я не хочу… Веселое это занятие – играть в сыщиков.
– Не забывай, что клиент обратился ко мне, чтобы кое-что вспомнить. И не забывай, что решил уйти.
– Что ж, до завтра, и прощай навсегда. И спасибо за все, Марлен.
Измаил тоже заснул, сидя на стуле в кухне, положив голову на стол. Сначала ему снилось, что он никого не собирался убивать, даже кабанов: он хотел только сходить за хлебом. Потом, в глубоком сне, он стал рассуждать: кто-то рассказывал мне про стрелы. Это орудие убийства, и ими стреляют из лука (я точно не знаю, что это такое), нас могут ими сильно ранить, особенно если пустивший стрелу стоит недалеко. Я был свидетелем того, как матери целых семейств и взрослые самцы падали мордой в сухие листья, которыми усыпаны наши леса, и затихали навеки. А иногда их уносили люди. Хотя и непонятно, для чего они им понадобились, раз они уже умерли.
