Он оторвал клочок от листа с угрозами и написал на нем: in girum imus nocte. И вслух проговорил, in girum imus nocte, мы кружимся во мраке. И как ни смешно, обидней всего для него было то, что эта женщина… Как унизительно. А он попался на крючок и глазом не моргнул. Сам я кружусь во мраке. Лечу неизвестно куда. Надеясь, что правильно все запомнил. Мне страшно оттого, что я кретин, что я пошел за Томеу, как баран. Чего стоило сказать ему, не хочу, и прощай, Томеу. А он, да как это не хочешь, если ты даже не знаешь, о чем я? А я ему, да какая мне разница, Томеу, мне лишь бы в дерьме по уши не увязнуть, так что спасибо тебе, приятель; и шел бы я себе дальше спокойно в булочную, купил бы батон, вернулся бы домой и никогда не думал бы обо всем этом, ведь он и представить себе не мог, что такое придется пережить.
Измаил оторвался от бумаги и сложил свои скудные пожитки в пакет из-под хлеба. Было ясно, что пора сматываться. Он толкнул дверь на лестничную клетку, но она не поддалась. Эти люди его тут заперли. А время тянулось медленно-медленно, и он успел испугаться того, что будет, если эта идиотская фраза не сработает. Как можно быть таким кретином, связаться с этим мудаком… А время шло, и он искал отчаянных решений, например попытаться открыть единственное окно, ведущее во двор-колодец. Но и пальцем не шевельнул. В ванной было малюсенькое вентиляционное отверстие. На этом пути к бегству заканчивались. Измаил сидел взаперти в ожидании смертного приговора, надеясь на чудодейственный эффект латинской цитаты. Он принялся ходить взад-вперед по квартире: она была меньше, чем… А вдруг сеньора что-нибудь перепутала? Полузадушенная, полумертвая, она вполне могла и ошибиться… Ей было страшно, так же страшно, как и мне? Теперь я и вправду кружусь во мраке, хотя вокруг и светло. Кому пришло в голову выдумать такую фразу вместо обыкновенных, всем понятных цифр?
После всех этих мучений, таких невыносимых, что он даже забыл, как ему хочется есть, вдруг скрипнула дверь и кто-то вошел. Марлен? Он сказал это вслух, Марлен? Но дверь открыла вовсе не Марлен: это был мужчина в темных очках и в шляпе, скрывавшей его от любопытных глаз. Неизвестный захлопнул дверь, совершенно игнорируя существование Измаила, осмотрел туалет, заднюю часть маленького коридора, спальню и в конце концов остановился напротив стола. Вместо приветствия или какого угодно другого обращения к присутствующему он достал из кармана пистолет. Приладил к нему глушитель. От страха с Измаила градом лился пот.
– Я быстро, ты не волнуйся, – великодушно изрек незнакомец.
– Все, я пошел, – объявил Измаил, поднимаясь со стула, но не успел он распрямиться, как громкий голос незнакомца заставил его замереть на месте:
– Кто тебе разрешил…
– Нет-нет, я ухожу, – повторил Измаил, чтобы все было предельно ясно.
– Стоять! А не послушаешься – вгоню тебе пулю в задний проход. Предупреждаю, будет больно.
Измаил сел на место. Незваный гость наблюдал за ним молча. Потом глубоко вздохнул и посмотрел ему в глаза:
– Ты дал мне неверную комбинацию. Это издевательство. Форменное издевательство.
– Неправда. Эту комбинацию мы получили от старой дамы…
– Врешь, паскуда. Поворачивайся спиной.
– Но ведь я…
– Твоя латинская цитата на хрен не годится. Сказано тебе, поворачивайся спиной.
– Она именно так и сказала, in girum imus nocte, и больше ничего.
– И что это за белиберда?
– Мы кружимся во мраке. Как мотыльки.
– Какие еще мотыльки?
– Сумеречные бабочки. Их так притягивает пламя, что они готовы сгореть, лишь бы быть поближе к свету.
– Чушь собачья, никакой замок твоей цитатой не откроешь, и за это ты получишь дырку в жопе. Пошевеливайся.
Измаил взял листок; листок дрожал, потому что он сам трепетал с головы до ног. И тут увидел.
– Стой! – вскричал он, ударяя по бумаге ладонью. – Это же палиндром! Черт возьми… палиндром…
– Какой такой паландром?
Измаил поднял палец вверх, как ученик, готовый выйти к доске.
– Можно, я возьму ручку? Мне кажется, я понял. – И взволнованно: – Можно взять ручку?
– Если ты решил меня облапошить, не забудь, что пуля всегда быстрее любого фокуса. Я бы даже сказал, что пуля проворней пера.
– In girum imus nocte, – все еще дрожа, указал на листок Измаил. И начал писать внизу, буква за буквой: et consumimur igni[39].
– Мать твою за ногу.
– Нет, – сказал Измаил оживленно, почти храбро, прослеживая пальцем от слова к слову. – И нас пожирает пламя. Нужно читать слева направо, а потом справа налево. А мы прочитали только слева направо.
И словно заученный урок, как ученик у доски, он снова прочел, in girum imus nocte et consumimur igni[40]. Черт меня дери…
– Про черта там тоже сказано?
– Да нет…
Не спрашивая разрешения, он сел на место и протянул бумагу своему будущему убийце:
– Передайте им весь этот текст от начала до конца, и все сработает, вот увидите. – И, очевидно пытаясь к нему подольститься, промычал: – До чего же хитро придумала эта женщина.
Громила взял листок и прочел строчку по слогам, словно разжевывая.
– А эта штука, идущая слева направо, а потом справа налево, называется какой-то дром?
