Что ж, своими глазами я этого не видел; я слышал рассказы. Об этом мне поведала мама, когда, вместо того чтобы ругать меня за рассеянность, она говорила мне, как опасно бродить по лесу в одиночестве, и рассказывала старые сказки, чтобы я стал бояться. Однако, вспоминая про стрелы, я придумал то, что называю стрелой времени. При помощи стрелы, привязанной ко времени, мы можем разглядеть в густых лесах картины давних наводнений, засух и даже пожаров. А еще я подумал, что обязательно должна существовать и другая стрела, которая заставляет нас вспоминать не то, что произошло, когда мы были маленькими беззащитными кабанятами, а то, чего мы еще не пережили. Это имело бы исключительный интерес: так я мог бы узнать, что со мной будет, когда я вырасту и буду весить килограммов сто, как взрослый вепрь (хотя Кабанчик и Свинюшка всегда говорят мне, что я до старости буду тощим как жердь, а мама сердится и велит им немедленно прекратить). Видишь, какая штука? Хотя бы для того, чтобы знать, стану ли я когда-нибудь стокилограммовым красавцем, мне хотелось бы предвидеть будущее. А еще интересно, буду ли я, как взрослые, заглядываться на самых красивых самок и думать о том, о чем говорят самцы в узком кругу, когда думают, что никто их не слышит, а я подслушиваю. Стрела будущего помогла бы мне узнать, будут ли у меня еще когда-нибудь братья и сестры. Одно досадно, тогда я не помнил бы ничего о том, что произошло, когда я был маленьким, потому что стрела времени была бы нацелена в обратную сторону. Не знаю, возможно ли это, но было бы здорово. Вот я и заблудился. Не знаю, куда забрел. Эта часть леса мне незнакома, сколько ни принюхивайся к следам. Когда я начинаю раздумывать, бродя по лесу, в конце концов я попадаю в неизвестные уголки и мне невероятно трудно понять, где я нахожусь. Если бы мама была жива, она бы объяснила, возможно ли то, что я придумал. Ведь мама знает все. Она знала все. А может быть, она бы заругала меня, потому что я теряю время на бесполезные размышления о том, что никого не интересует. А я бы заявил, что лучше думать о стрелах времени, чем не думать ни о чем. А она бы ответила, помолчи, Кабаненок, не нуди, у меня от тебя голова разболелась. И в конце концов я бы замолчал. А теперь мне нужно сообразить, куда я попал. Эта тропинка ведет под откос… Пойду по ней: это всегда надежнее, когда хочешь остаться незамеченным. И вот он видит женскую фигуру в свете фонаря и в упоении подходит ближе к свету и останавливается перед милой девушкой, которая поет, как пел и Ранн,
– Почему же, мой милый? Я хочу угадать, полюбил ли ты меня навечно.
– Я понимаю. Но никто не может знать, что будет. А мне и о прошлом трудно вспоминать.
Лили Марлен взглянула на него, достала из кармана платочек, утерла заплаканные глаза юноши и спросила, а что ты знаешь о себе?
– Что я себе не нравлюсь. Страшно быть человекоубийцей.
– Ты сегодня не в себе, мой милый.
Тут его стало знобить, он проснулся, а Марлен, или на сей раз это была Лили, растаяла во мраке. На кухне было темно. Он встал и включил свет. Он не знал, сколько времени… Часы его показывали ровно семь. Он снова сел за стол. Его тетради там уже не было. Не было вообще никаких листов бумаги. Был только один лист, вырванный из той самой тетради. На нем уверенным почерком было написано, в полицию не ходи. А если пойдешь, мы тебя убьем. А убивать мы умеем. И если шифр не подойдет, убьем. Подумай, мы могли тебя убить, пока ты спал как сурок, положив голову на стол: но этого мы делать не стали. Не ищи меня. И не гоняйся за всякой ерундой. Вот тебе деньги, чтобы ты исчез. Это тебе за труды. Сегодня вторник. До семи вечера ты должен освободить эту квартиру. Если все будет в порядке, но после семи вечера ты еще будешь здесь, мы все равно тебя убьем. Короче, пошевеливайся. А если код не сработает, готовься к смерти.
Тут он заметил пачку купюр в центре стола. Как молния, он вскочил и бросился в спальню к Марлен. От ее присутствия в этой квартире не оставалось и следа. Словно ее вовсе никогда и не существовало. Не было ни Марлен, ни
