– Руперт, вот что мне тебе сказать хочется, хоть тебе это и известно прекрасно, – сказала Марин, просунув руку через решетку и взяв за руку уродца, – общество, к сожалению, устроено очень жестоко, иерархично и по-настоящему глупо. Однако даже к самому бедному крестьянину дворянин будет относиться без презрения, если крестьянин будет хорош собой. Это очень плохо, но это так. В большинстве своем люди обращают внимание на внешнюю оболочку человека. Они заводят разговор с людьми лишь убедившись, что они красивы снаружи. Если люди не замечают у человека внешней красоты, то о том, что он может обладать красотой внутренней, они даже не задумываются. Вместо этого они сразу цепляют на него ярлыки не только физического, но и морального урода; порой, в идеал внешне красивого человека уже не вписываются люди с иным цветом кожи, или лысые, или даже просто с пухлыми губами. Это ужасно, это мерзко. Общество оскорбляет само себя тем, что в нем господствуют люди, которые смеют устанавливать рамки «нормальности»!
– И что же делать? – внезапно спросил Руперт, – у тебя возможность повлиять на общество есть, у меня же ее нет. Что мне делать?
– Самое главное – не впадать в гнев, поскольку это страшный грех, – отвечала Марин, – помни, что нас всех хранит Господь. Поверь мне, обязательно наступит день, когда все вы, что зоветесь уродцами, покинете эти жуткие клетки и обретете свободу!
Руперт грустно улыбнулся. Он поблагодарил Марин за поддержку и пообещал ей, что впредь нервничать не будет, а также станет хорошо питаться. Марин же не успела пройти еще к троим уродцам, поскольку ее позвал к себе Лабушер. Не без сожаления, она прошла к нему в шатер. От него она узнала, что «квартал» через несколько минут откроется, равно как и весь цирк. Марин приняла решение сегодня весь день провести с уродцами, чем вызвала одобрительный возглас со стороны Жеронима.
В Большом шапито к тому времени собрались все артисты, которым надлежало сегодня выступать на главном манеже. В их числе впервые оказался Омар, чему был несказанно рад. Для своего первого публичного выступления он надел костюм, специально сшитый по его заказу главным цирковым портным. Он своим видом напоминал одеяние османского воина позапрошлого столетия. Состоял он из черных кожаных брюк, такой же куртки, легкой накидки, вероятно, чисто декоративной, а также черных сапог. Наиболее заметными деталями были аксессуары, надетые Омаром. Превосходный позолоченный пояс и небольшой тюрбан с закрепленным в нем искусственном камнем придавали бен Али вид не простого воина, а настоящего бея, прибывшего из своих владений с целью удивить весь мир. И вправду, Омар собирался удивить весь мир. Прямо перед открытием цирка он уговорил шпрехшталмейстера включить в программу его номера трюк с глотанием шпаги верхом на коне. Скрипя зубами, Буайяр согласился. Стоя за кулисами, Омар обдумывал, как будет сидеть на лошади, с какой скоростью будет скакать, в какой момент начнет глотать. В этот момент к нему подошел Альфонс, явно чем-то озабоченный. В руке он что-то перебирал. Сегодня он не выступал, попросил отдыха. Впрочем, отдыха он попросил на весь период пребывания в Дижоне, перейдя на работу только тренера своих племянников.
– Что случилось, Альфонс – поинтересовался Омар, заметив подошедшего друга, – ты чем-то опечален?
Лорнау-младший ухмыльнулся.
– Нет, что ты, мой друг, – сказал Альфонс и подошел ближе, – напротив, я рад, что ты сегодня, наконец, будешь иметь возможность показать себя людям и заявить о себе, как о великом артисте. Я пришел к тебе, однако, с другой целью.
Он раскрыл ладонь, в которой оказался большой золотой перстень с изумрудом, отливавшимся при попадании лучиков света. Бен Али был удивлен, Альфонс же быстрым движением схватил руку Омара и положил ему на ладонь этот перстень.
– Альфонс, ты что… – недоумевающе произнес Омар, – зачем ты мне его отдаешь?
Альфонс вмиг стал очень серьезным, словно оказался на суде. Он зажал ладонь друга в кулак, заставив его держать перстень внутри него.
– Прими его, Омар, без раздумий прими, – строго сказал Альфонс, – перстень этот не мой, он Густаву принадлежал. Перед смертью он меня вызвал, за день до его ухода это было, и повелел, чтобы перстень этот достался тебе, Омар. Я очень долго хранил его, ожидания наиболее подходящего момента. Момент настал сегодня, сейчас. Не смей его не носить. Носи его всегда, помни о моем брате!