– Здравствуй, отец, – сказал Мартин и подошел ближе. – Пока наш цирк не открылся, мне захотелось навестить тебя. Скажи, как себя сейчас чувствует месье Буайяр?
Герман оторвался от работы и положил перо на стол. Сняв с носа пенсне, сдавливавшее переносицу, он ответил сыну:
– Хозяин настрого запретил мне рассказывать о состоянии Буайяра, однако я скажу тебе правду. Никакого смысла что-то утаивать и скрывать я не вижу. Он очень слаб, еще ни разу не открыл глаза, не пошевельнул и пальцем. Его душа сейчас вверена Господу, и только ему одному. Единственное, что можем сделать мы – так это облегчить его нахождение в пограничном состоянии между жизнью и смертью. Однако, когда он очнется и очнется ли – вопрос, ответа на который у меня, к сожалению, не имеется.
– Что же это получается, – схватившись за живот, промолвил Мартин, – вся власть к Фельону перейдет?
– Учитывая, что сейчас именно он замещает Буайяра на обеих его должностях – это наиболее вероятно, – ответил Герман. – А ты только ради этого пришел ко мне? Не лги, Мартин. Ты слишком редко меня навещаешь, чтобы интересоваться состоянием здоровья постороннего человека. Зачем еще ты пришел?
Мартин немного смутился. Он сел на стул, стоявший рядом, и стал рассказывать отцу о своих последних достижениях. Рассказал о том, каких успехов достиг в Большом шапито, что научился исполнять трюки на большей высоте и пр. Поначалу Герман слушал вдумчиво, улыбался, внутренне гордился за сына. Однако, когда невзначай Мартин упомянул, что Иштван стал для него самым близким другом, выражение лица Скотта резко изменилось. Его охватила гримаса недовольства и злобы. Мартин вмиг это заметил и прекратил свой рассказ.
– Отец? – спросил он. – Что-то случилось?
Герман не сдержался бросил пенсне в угол, напугав сына.
– Случилось? – дико прорычал Скотт. – Ты говоришь мне о том, что водишь дружбу с каким-то цыганским отребьем, и смеешь интересоваться, что случилось? Я же тебе не один раз говорил, Мартин! Предупреждал – не якшайся со всякими полукровками, наподобие этого недомерка! Ты – носитель древней кельтской фамилии, чистокровный ирландец и мой наследник. Тебе не пристало заводить дружбу с брошенным цыганом, рожденным венгерской проституткой!
– Хватит! – крикнул Мартин. – Что ты такое говоришь, отец? Откуда в тебе столько ненависти? Откуда такая жестокость? Как ты можешь так презрительно отзываться об Иштване? Ты говоришь о чистоте крови и древности, однако сам изменил и имя, и фамилию. Зачем, отец? Или же… вовсе не отец ты мне? Потому что я не могу происходить от столь жестокого и злого человека.
– Замолчи! – Герман встал со стула и ударил Мартина по лицу. – Ты стал слишком дерзок и вольнодумен, пора снова заняться твоим воспитанием. Я запрещаю тебе даже видеться с этим грязным бунтовщиком!
Мартин изумленно посмотрел на отца.
– Да, я уже знаю о том, что произошло только что, – неодобрительно сказал Герман. – Твой добрый друг попытался оспорить решение самого Хозяина и отделался лишь ударом в живот и лишением гонорара на месяц! Пусть теперь молитвы читает в честь нашего директора! А ты – неблагодарный слабак – иди к себе и готовься к выступлениям, цирк открывается через сорок минут.
Ничего не ответив, полный обидой и расстроенный, Мартин быстро ушел. Герман устало вздохнул и снова занял свое рабочее место, как из соседней комнаты послышался громкий отчаянный стон. «А месье Дурре гораздо выносливее, чем я предполагал», – подумал доктор Скотт и прошел в ту самую комнату, чтобы довершить дело, которое, как оказалось, не было выполнено до конца.
Как Герман и сказал, ворота цирка отворились для посетителей ровно через сорок минут. День недели был воскресение, а потому на большое количество людей надеялись слабо, и не зря. Большинство граждан предпочли утром посетить церковь. Соблюдать религиозные традиции обязан был каждый католик. Во Франции же католиков проживало абсолютное большинство, протестанты предпочитали ютиться на западном побережье, на севере и в Париже, где составляли достаточно крупную часть населения. Дижон, столица Бургундии, региона, известного своим консерватизмом и традиционализмом, особенно по части местных обычаев, связанных с тем же виноделием, а также по части вероисповедания, представлял из себя город, населенный если не религиозными фанатиками, то до сверхъестественной ярости верующими жителями. Поэтому в воскресенье утром, пускай и поздним (а дело близилось к одиннадцати часам), цирк принимал либо людей, присутствовавших только на утренней литургии, а после этого оставаться не захотевших, либо людей, не веровавших вовсе, или очень состоятельных и имевших свои семейные часовни, службы в которых не вызывали большого стеснения. Как бы то ни было, человек десятков восемь все-таки прибыло к открытию. И они оказались крайне удивлены закрытием Большого шапито. На кассе им отвечали, что его закрыли на подготовку к грандиозному шоу. К какому именно – назвали тайной.