…Матей вскинулся, распрямился, хотя тело и осталось в аудитории, а здесь был лишь сгусток энергии и информации и не больше. Но он материалист. Поэтому под ладонями словно пружинил воздух и тянуло вниз, хотя у планаров нет ни верха, ни низа. Чертова субъективность, не дающая рухнуть следом за остальными сразу и до конца. Но и удержаться невозможно. Не тогда, когда испуганными птицами бьется сущность тех, кто стал ближе.
Ближе родителей, занятых исключительно собой и поддержкой фамильной чести и рода. Ближе жизни, о которой он хотел забыть. Дом — «золотая клетка», и полное отсутствие свободы выбора даже в том, что съесть на завтрак. Он задыхался, сынок богатеньких родителей, решивший, что его самоубийство научит их чему-нибудь. Он был малолетним дураком и знал это. Но в четырнадцать даже косой взгляд может стать трагедией, что уж говорить о подосланной любимой мамочкой шлюхе, которая должна была сделать «из мальчика мужчину». Его выворачивало после. Он никак не мог отмыться в ванной от ощущения липких пальцев и привкуса дешевых сигарет. А потом набрал ванну и взял в руки лезвие. Это было глупо и отчаянно, но… О, родители многому научились. Закрывать дверь и ограничивать его в передвижениях. Он наследник, будь проклято это наследство. Он должен дожить хотя бы до своего совершеннолетия.
Он больше не бунтовал. Он сидел часами у окна и смотрел, смотрел на то, как мимо проходят дни. Мимо него. А потом оконное стекло вдруг лопнуло от одного прикосновения пальца.
Он бежал. Долго, быстро, задыхаясь от счастья и свободы. И клялся-клялся-клялся себе, что больше никто и никогда не посмеет… Никто и никогда.
Вот только те трое, что бились сейчас рядом и до которых он не мог дотянуться… Его добровольная клетка и цепь. Самая нужная, самая сладкая. Желанная до дрожи и бесценная. Анж, Ваня, Сан. Санада, любимый, ты так нужен мне сейчас…
…Удержи! Не отпускай!..
Хотелось кричать. Орать что есть силы. Сдирать в кровь пальцы, цепляясь за струны чужих вероятностей. Мутило страшно. Кажется, в теле дрожал и выворачивался каждый нерв, каждая жилка, каждый орган. Дикая цветовая мешанина перед глазами… и еще один всплеск. Мощный. Уверенный. Всплеск проламывал слои, и кажется, почти достал, почти подхватил… не успел. Ухнул следом, проваливаясь как в трясину, жадную, засасывающую все и вся.
Страх полоснул по нервам и угас.
— …Кафка. Но Сенкевич по-своему хорош, согласитесь…
Где-то он уже слышал этот голос. Так давно. Ах, как же давно! Сколько ему тогда было? Пятнадцать? Литература. Марек. Марек Григоровский, учитель. Теплые карие глаза, мягкая челка, волшебные руки. И смертельная рана на гордости и наивности юного Анжея Михновского. Мужчина, который сделал его вот таким.
Размытая реальность. Проступающая вокруг все четче и ярче с каждым вздохом и каждой секундой. Радуга планара сменилась четкостью прошлого. Только ощущение кого-то рядом осталось с ним.
Именно сегодня, именно после этого разговора Марек подарит ему красивый блокнот. Потому что завтра у Анжея день рождения. Потому что… на первой странице — пожелание познать себя и свои желания. И решить, чего же ему, Анжею, на самом деле хочется…
Мелькает, перелистываясь страничкой календаря день. Вечер. Ему уже шестнадцать. Он остается после уроков. Он дождался Марека. А тот позволил признаться себе в любви. Много позже Анжей понял, что Марек играл с ним, подталкивал, направлял, лепил из него красивую, образованную дорогую блядь. И слепил ведь… если бы не направление в ИСТ, он бы был еще одной марионеткой в руках Марека. Послушным, влюбленным, раздвигающим ноги перед всеми, кого он приведет в постель своего «любимого» ученика.
Снова, как когда-то, его затрясло. От обиды, от боли. Он ведь помнил все, хоть каждый день и каждую ночь эти воспоминания стирал из его памяти Ваня. Айвен.
Кому-то везет… как милому мальчику-ромашке. Музыка… Джен Раш. Ромка…
…Все вроде было в порядке. Все уже привычно и как всегда. Серафим перестал от них шарахаться, начались промежуточные тесты, только Ромка мрачнел с каждым с каждым днем все сильнее. А сегодня, стоило открыть глаза, как захотелось залезть с головой под одеяло и провести под ним весь день. Чертово предчувствие выло благим матом, как тот шрам Гарри Поттера рядом с его заклятым врагом. Он еле заставил себя встать и тут же спрятался от тяжелого проницательного взгляда Фрея и впервые порадовался, что тот не учится с ними в одной группе. Завтрак прошел как в тумане, «окно» они проторчали в библиотеке, а потом… он почувствовал себя странно. Плохо. Невыносимо почти.
