Картинка точно сломалась, расслоилась на несколько составляющих. Исчезла машина, исчезли двое, дорога и наушники. Исчезло все. Остался только дождь и Анжей, который, не мигая, смотрел на мальчишку, сжавшегося между грубой бетонной стеной и мусорным баком. Почти полностью обнаженного, всего в крови и нечистотах. Совершенно разбитого и вряд ли желающего жить дальше.
Рома проследил за его шокированным взглядом, на мгновение, лишь на секунду позволил себе утонуть в чужих эмоциях, и молча рухнул на колени, сжимаясь, царапая шею от невозможности выпустить крик. Вытравить из себя чужую боль, новую, чудовищную, физическую. Теперь он знал… Санада. Такой же юный, как Аян. На мгновение лицо Санады подернулось, превратилось в лицо Аяна, и Рома взмыл, снова ломая дикую, страшную не-реальность в безумном стремлении защитить. Того, кто стоял у стены. И того, кто застыл чуть в стороне марионеткой с обрезанными нитями.
Они нашли в себе силы жить. То ли затолкали поглубже пережитые страхи, то ли перемололи их, сделали частью себя, темной частью, живущей глубоко внутри, темной стороной, что выходит вовне только ночью, яростью, злостью, ненавистью, чтоб к утру снова скрыться в глубинах души хозяина.
Санада поднял взгляд. Все, что осталось в его глазах — желание мести. И отчего-то казалось, что месть свершится, рано или поздно. Санада так решил…
Рома медленно выдохнул, закрывая глаза. Отпускало. Медленно, но верно отпускали и чужая боль, и тоска. Только…
— Здесь нет еще двоих, верно? — глухо, не своим голосом спросил он пространство перед собой.
— Ваня и Матей, — голос Анжея совершенно не был похож на мягкий, полный обертонов голос реальности. Здесь он явственно отдавал металлом.
— Мне не нравится эта изнанка планара, — негромко протянул японец и зажмурился, будто потянувшись за кем-то всем собой.
Рома крупно вздрогнул и сжался.
— Я не с вами. Почему я здесь?
— Я думал о тебе, когда меня накрыло, — ответил поляк. — Думал и слушал музыку. Ты ассоциируешься у меня с одной мелодией, так что думаю, я зацепил тебя, когда провалился.
— О, спасибо. Надеюсь, ты не ждешь, что я буду чувствовать себя польщенным, — огрызнулся Рома, садясь прямо на землю. Или что здесь ее заменяло. — Вопрос «где мы» прозвучит глупо?
— Заводь, — снова открыл глаза Санада. — Я думал их давно уже нет в тех частях плана где позволено бывать студентам.
— Ты смотрел м-м-м… «Тихоокеанский рубеж»? — вдруг спросил Анж. — Там есть технология «дрифта», слияние памяти, при котором все, кто входят в дрифт, видят воспоминания, чувства, эмоции других. Похоже, Заводь позволяет слепить из нескольких разумов один. Очень похоже.
— Мы этого еще не проходили, — Рома взъерошил волосы сильным движением. — Черт…
— Не ругайся… — пространство снова дрогнуло. Наполнило голову шумом воды и запахом крови. Матей показался словно из облаков пара. Горячего, липкого, отвратительного, который облизал всю его почти обнаженную фигуру и отступил, заклубившись в стороне. — Ты здесь. Но мы тебя не бросим.
— Потому что маленьких не бросаете, — хмыкнул Силиверстов.
— Что-то вроде, — тонко улыбнулся Анжей, и обеспокоено оглянулся. Не хватало одного. И его отсутствие причиняло ему почти физическую боль.
— Зови его, любимый, — одними губами произнес Матей, и Рома удивленно вскинулся. — Он здесь, я чувствую.
«Ванька… Ванечка, иди ко мне…» — не крик, не голосом. Это разнеслось беззвучным, но такое болезненно-горьким и таким нежным эхом. Анжей звал, звал всем собой, всем, что осталось здесь, на задворках планаров.
Рома поежился, словно этот бесплотный зов был осязаемым. На долю секунды вспыхнуло сожаление о том, что его никто никогда не звал с такой нежностью и тут же угасло, сметенное страхом, что остальные поняли. В ответ пространство словно потекло, и стало вдруг холодно. Заскрипело, как скрипит снег под ногами в морозы, а на щеку легла снежинка. Рома фыркнул и вдруг рассмеялся странно изломанным смехом.
— Добро пожаловать домой, — выдохнул он на последнем глотке воздуха, и из метели выступил Айвен. Ванечка. Сдирая полушубок на ходу, разрывая свой кошмар голыми руками. Быстрым взглядом обвел остальных и обмяк, тяжело прислоняясь к стене. За его спиной бушевал буран, выл ветер, но все это было словно на грани, очень-очень далеко.
— Мы вместе, — странное утверждение, уместно-неуместное. Вот только иней с ресниц таять не желал.
Анжей тут же поймал его в объятия, крепкие, яростные. Обнял, чтоб не отпускать, шептать что-то бессвязное, что отдавалось нежностью во всех, понемногу облекаясь словами:
— Прости, это я виноват… прости, я запаниковал, мне стало страшно, и я не сумел зацепиться… прости, что заставил пережить тебя это снова, я не хотел, мой нежный, не хотел…
— Тш-ш-ш… — Айвен обнял его в ответ сильно, неумолимо, поглаживая по голове. — Это могло случиться с любым из нас. И мы вместе — это главное.
