— Я понял… а я все ждал, вдруг найду что-нибудь интересное у кого-нибудь… ну, в башке… что-нибудь эдакое, что ты меня просила найти, помнишь?.. и тогда будет повод тебя увидеть, рассказать.
— Ничего не нашел?
— Может, и нашел… Да струсил, как всегда… Я люблю тебя, Лен.
— Я тоже люблю вас, доктор Сухарев.
— Много раз хотел прийти, просить прощения.
— Не за что просить, Слава. Разве можно просить прощения за те два года?
Славка провел рукой по моей щеке.
— Черт, я ж не один. Я же не один, Елена Андреевна. Раз ты тут сидишь, рядом.
— Ты никогда не был один.
Мы перелезли на заднее сиденье, уткнулись друг в друга и молча смотрели, как мимо идут люди. Идут каждый по своим делам, не обращая на нас никакого внимания. Я прижалась к нему и даже через куртку почувствовала: ничего не поменялось — такой же худой, костистые широкие плечи, все тот же запах. Не важно, какой одеколон, еще немного табака и операционная.
— Я ехал на отделение.
— Зачем?
— Дежурю. Мы в том же составе — на общей хирургии Федор и Стас, еще Светка с кардиологии. Только теперь мы с Федькой заведующие.
— Красавчики.
— Лен, может?..
— Хорошо. Я поеду.
— Народ тебе очень обрадуется.
Я позвонила дочери и объявила о сегодняшней ночевке у бабушки. Катерина тут же воспользовалась моим неуверенным голосом и отпросилась на следующую ночь тоже. Мою машину оставили на ближайшей парковке и поехали туда, где все еще горели окна тех самых операционных, светивших по ночам в мое детское окно. Ехали молча; в голове крутился вихрь, дурацкие слезы текли сами собой, бессовестно портили мой идеальный макияж перед свиданием со старой гвардией. Славка пальцами вытирал капли с моей физиономии.
— Забываю салфетки купить в машину. А еще диски старые есть, Лен. Ты помнишь?
— Я всю твою музыку помню.
Все та же ужасная манера парковаться. Кое-как, почти зацепив поребрик около хирургического корпуса. Зашли через приемный покой; куча народу и знакомый до боли запах тысячи болезней и миллионов несчастий. Только лица в белых халатах другие, незнакомые. Славка шепнул на ухо:
— Люся с Алиной Петровной теперь по вторникам и пятницам.
— А я уже думала пойти в сестринскую, напугать: «Девочки, ДТП с Киевки, двадцать человек! Свистать всех наверх!»
— Ничего, можешь на хирургии около ординаторской поразвлекаться.
Тот же обшарпанный лифт и вечно спящий дедушка-лифтер. Четвертый этаж, двери открываются; из ординаторской — тот же гогот на все отделение и запах жареной картошки на сливочном масле. Елена Андреевна давно уже такого не ела, особенно после шести вечера. Оставалось буквально пять метров по старому больничному коридору. Я шла, и мне не было страшно. Мне не было стыдно; теперь я очень хотела увидеть их всех, просто увидеть и обнять. Чтобы еще раз убедиться: все они были со мной, мы дышали одним воздухом много лет. Ведь это мое место. Слава взял меня за руку; двери открылись, свет ударил в глаза. Мы застыли на пороге, ожидая приговора. Пара секунд — на отделениях никто сразу не обращает внимание на открывшуюся дверь, столько народу входит и выходит за целый день; а потом — тишина. На столе как обычно; огромная сковорода картошки с салом и сосисками, а еще маленькая бутылочка армянского коньяка. Федька, Стас и Светка, ничего не поменялось. Сидели молча и смотрели на нас.
Первый очнулся Федька:
— Ленка, черт… Вот звезда стала! Заходи, дорогая моя, а это чудовище пусть к себе на отделение катится!
Федор тут же набросился на меня, кинул на плечо и забегал по комнате в припадке истерии.
— Федя, поставь меня, зараза такая, черт! Ты че такой толстый стал?
— Я теперь заведующий, мне положено.
— А как же сестрички новые?
— И так любят. Я же совершенство, я бог операционной.
— Ужас какой, ничего не поменялось! Одна извилина, и та от колпака. Да поставь ты меня уже!
Федька завалил меня на все тот же старый хирургический топчан и продолжал душить в объятиях.
— Блин, Ленка, ты ж просто в самом соку!
— Отстань ты, орангутанг беременный.
— Так, надо это дело обмыть! Какой сегодня вечер, а, Сухарев?! Замечательный вечер! Ты где ее нашел?
Славка сидел за столом, улыбался и выглядел совершенно потерянным. Наверное, так же, как и я.
— В пробке нашел. На Обводном. Пару часов назад.
— Вот она, судьба-судьбинушка наша… эх… Народ, наливай!
Федька достал из шкафа еще две тарелки. Сели, налили, подняли рюмки. Стас молча и очень серьезно смотрел то на меня, то на Славку; Светка плакала, Федька почему-то стал подвывать марш Мендельсона. Выпили и принялись за картошку. После рюмки Стас наконец-то открыл рот:
— Придурок ты все-таки, Сухарев.
Славка не проявлял ни грамма агрессивности.
— Придурок так придурок.
— И даже не спросишь, почему.
— Ну, почему?
— Уже которое дежурство на халяву тут питаешься. И не только питаешься, но и пьешь дорогой коньяк, сволочь.
— Прости, в воскресенье принесу.
— Да ладно, черт с тобой, лежачих не бьют. Давайте еще по одной.
