Дни потеряли свое строение, свои начало и конец, свою середину. Сначала Элли ощущала течение времени, отчетливо чувствуя часы и дни, их последовательность. Пятница была пятницей. Суббота – субботой. Понедельник ощущался как день, когда она должна быть в школе на выпускных экзаменах по истории и испанскому. Вторник был днем, когда ей надо было выполнить свое первое задание по математике. Следующие выходные пришли и ушли, и у Элли все еще была власть над ними. Пришел следующий понедельник. Она здесь уже одиннадцать дней. Потом двенадцать. Тринадцать. Этот день был ее шестнадцатым днем рождения. Но этого Элли не сказала Ноэль.
Впрочем, спустя четырнадцать дней она потеряла счет и спросила Ноэль:
– Какой сегодня день?
– Пятница.
– А число?
– Десятое. Кажется. Хотя, может, и девятое. А, может, сегодня четверг. Ну и голова у меня. Все в ней перепуталось.
Постепенно становилось хуже, и в конце концов Элли безвозвратно потерялась во времени.
Ноэль по-прежнему приносила и приносила подарки. Фруктовые пастилки. Посахаренный сверху пончик. Пакет крошечных ластиков в форме животных. Губная помада с блеском.
А еще приносила все необходимое для хомячков. Мешки соломы и маленькие игрушки. Корм и галеты.
– Детишки, – так она называла их. – Как детишки сегодня? – Потом вынимала одного из его клетки и держала в руке, охватив пальцами. Кончиком пальца гладила крошечную головку и издавала звуки поцелуя, говоря при этом:
– Ну, ты самая симпатичная малютка, которую я когда-либо видела. Серьезно. – И она пела ему песенку.
Однако Ноэль Доннелли не говорила Элли, почему та оказалась здесь или когда уйдет отсюда. Зато мучила, дразнила, вообще бесила и сводила с ума, рассказывая о своем
У Элли все еще ныло под ложечкой, когда она представляла маму и свой дом.
Она постоянно рисовала в своем воображении, как мама остается дома одна, прикасается к вещам Элли, ложится, прижимаясь лицом к подушке Элли. Как с почерневшим лицом катит пустую тележку по супермаркету, мучаясь вопросом: ну почему ее идеальная девочка – а Лорел всегда предельно ясно давала понять Элли, что считала ее такой, – покинула их и все не возвращается.
Элли представила Ханну, приводящую в бешенство старшую сестру. От нее Элли никогда не слышала слов одобрения. Она выхватывала у Элли малейшие кусочки славы, не забывая сопроводить это действие колкими комментариями, причем не специально. Что чувствует Ханна теперь, когда ее сестры нет и не с кем играть в глупую детскую борьбу за власть? Ханна, наверное, страдает. Винит себя. Элли хотела дотянуться сквозь стены этого треклятого дома в свой дом, крепко обнять сестру и сказать:
А отец? Элли было тяжело думать о своем отце. Каждый раз, когда он приходил ей на ум, она видела его в махровом халате, только что из постели, с взъерошенными волосами. Видела мягкость утренней щетины, босые ноги, руку, протянутую к кофейнику на кухонной полке. Отец в своем халате теперь существовал для нее именно таким – будто навечно замер в кусочке янтаря.
И еще Джейк. Элли считала его человеком вольным, беззаботным. Она вспоминала маленького Джейка. Как в саду он играл в футбол. Как, сутулясь, тащился в школу в своем огромном, на несколько размеров больше, блейзере, с увесистым рюкзаком, переброшенным через плечо. Как ускорял шаг, стоило его друзьям показаться на горизонте.
Элли удивлялась, как мало она думала о Тео в первые несколько дней плена. Прежде чем Ноэль заперла ее, Элли думала о Тео фактически каждый миг каждого дня. Но теперь на первый план вышла ее семья. Конечно, Элли скучала по Тео, но ей была нужна ее семья. Элли так сильно, до слез, жаждала увидеть их всех. Ей было их так жалко. Свернувшись в клубочек, крепко прижимая к животу руки, она часто плакала, вспоминая их.
Сутки для Элли длились долго, будто в них было не двадцать четыре часа, а гораздо больше. Каждый час тянулся, как двадцать четыре часа. Одна минута длилась еще дольше – как тридцать минут. В это время года смеркалось поздно, солнце поднималось рано, и темное время Элли проводила в яростном водовороте снов и кошмаров на перекрученных простынях и мокрых от пота подушках.
– Я хочу домой, – однажды утром заявила Элли, когда Ноэль принесла завтрак.
– Знаю, что хочешь. – Ноэль крепко сжала плечо Элли. – И поверь, сожалею об этом. Мне и вправду жаль, что так вышло. Но я пытаюсь сделать твое пребывание здесь столь приятным, насколько возможно. Разве ты не видишь, какие я прилагаю усилия? Какие деньги трачу? Ты ведь понимаешь, я из кожи вон лезу, чтобы обеспечить тебя. И никто мне не помогает.
