Для старших есть и гимназия. Но она полупуста. Не потому, что детей этого возраста меньше, а потому, что они уже работают. Ни сами себя, ни другие их уже не считают детьми. Ведь и я забываю, что мне лишь пятнадцатый год. Лучше об этом не думать, потому что охватывает такое желание учиться, читать стихи, хоть плачь!.. Теперь я бы полюбила и теоремы, даже физику. Но мама и Мира работают, надо присматривать за детьми, стоять в очередях…
Завидовать очень нехорошо, но я иногда завидую малышам, которые ничего не понимают. В грязном, узком дворе, под мрачными, гнетущими сводами они ведут хоровод, поют. Глазёнки блестят…
Я никогда не представляла себе, что человек так всесторонен – что в нём столько чувств и потребностей. Наше теперешнее существование даже назвать нельзя жизнью: ежедневно угрожает смерть, мы голодаем, мёрзнем, страдаем. И всё равно человек остаётся человеком: он не думает только о смерти и еде. А люди искусства даже здесь не могут обойтись без своей стихии.
На днях утром появились объявления о том, что второй полицейский участок вместе с артистами готовит представление. Рядом с этим объявлением вскоре появились другие: «На кладбище не поют!», «Полицейские спокойны за свою жизнь, они сыты и одеты – им не хватает только концертов!», «Люди, не ходите на концерты!», «Вместо того чтобы сидеть на концертах, лучше думайте, как вредить немцам!»
Но концерт состоялся, хотя и очень мало было зрителей. Теперь отдел культуры «юденрата» собирается создавать театр[44].
Вчера ночью был праздник: бомбили.
Мы уже лежали, когда вдруг от страшного взрыва задребезжали стёкла. Мы соскочили в испуге – думали, что взрывают гетто. Снова грохнуло. Кто-то крикнул: «Бомбы!»
Ура! Нас освобождают! Но мама уверяет, что одна бомбёжка ещё ничего не изменит. Так что ж, получат больше бомб! Этого им никто не пожалеет!
Генс с полицейскими совсем взбесились. Заметив в окне даже огонёк от папиросы, швыряют камень. Взрываются бомбы, сыплются стёкла, свистят полицейские – настоящее светопреставление. А мне совсем не страшно. Наоборот.
Внезапно стихло. Самолёты улетели, и мы снова остались одни, взаперти, в лапах врага.
Самолёты вернулись ещё раз, где-то далеко несколько раз глухо рвануло, и опять наступила цепенящая тишина.
Оказывается, одна бомба упала недалеко от гетто.
Около полудня примчался рассвирепевший Нойгебоер. Кто-то ему сообщил, что ночью из гетто были выпущены белые ракеты. Значит, здесь знали о прилёте самолётов и ждали их: евреи подали большевикам знак, помогли им сориентироваться, осветили город. Виновных он искать не станет. За такую измену ответят все. Он сам, собственноручно, подожжёт гетто: «Пусть евреи, сгорая, светят своим друзьям-коммунистам». Нас подожгут. Дома будут гореть. А в них – мы. Никто не убежит – улочки узкие, пламя всех охватит. А вокруг высокие ограды… Зря мы боялись Понар: там более лёгкая смерть.
Я уже давно ничего не записывала. Жизнь однообразна: если не говорим о Понарах, то говорим о еде. Несколько раз видела А. Р. Но о чём с ним говорить? О школе? Сколько можно жить воспоминаниями? А больше не о чем: он работает, у меня свои заботы. О них можно говорить с мамой, но не с ним.
Уже март. Скоро весна…
Опять очень неспокойно: истекает срок действия жёлтых удостоверений.
Осенью, когда получали эти удостоверения, пять месяцев их действия казались долгим сроком. 30 марта представлялось очень далёким. Ещё столько можно будет жить! Надеялись, что до этого дня немцев могут прогнать. Теперь этот день приближается, а они всё ещё здесь.
Каждый, кто может, старается выведать, что с нами будет дальше. Однако ничего не слышно. Неужели какой-нибудь гестаповец или служащий «гебитскомиссариата» никому не проговорился? Таинственность сулит только плохое…
Теперь я точно знаю: в гетто нелегально действует организация, которая готовится к борьбе с оккупантами. Это ФПО – объединённая партизанская организация. Члены этой организации уже изготовили своими руками мину, которую сами подложили под железнодорожный путь около Новой Вильни.
Ура!
Однако говорить об этом нельзя. Мама запретила даже в дневник вписывать. Но как я могу пропустить такую новость?
Последние три ночи до истечения срока действия жёлтых удостоверений мужчины нашей квартиры по очереди дежурили. Если будет акция, пусть хотя бы не застигнут врасплох.
Сегодня, в последнюю ночь, уже никто не ложится.
Ночь почти весенняя, но какая-то застывшая, неподвижная – всё темно да темно.
Наконец стало светать. Мы выходим на улицу. Надо идти на работу или не надо? Геттовские полицейские, конечно, орут, чтобы мы не поднимали паники и шли, как обычно, на работу. Но кто-то пустил слух, что гестаповцы будут гнать в Понары прямо с работы, а гетто будут «чистить» днём.
Бригады распались: все бегут домой прятаться, спасаться, сопротивляться. Геттовские полицейские ловят и силой гонят на работу.
И маму увели почти насильно. Я спряталась во дворе, чтобы не надо было прощаться.
День прошёл в напряжённом ожидании. Но ничего не было. Неужели ночью?