Дремали нераздетые. Ночь тоже прошла спокойно. Может, немцы вообще забыли, что истёк срок?
Удостоверения продлевают. Опять не всем сразу, чтобы не было паники.
Маме уже продлили. Просто перечеркнули дату «1942. III. 30» и поставили штампик «IV. 30». Только на месяц… Оптимисты уверяют, что за это время отпечатают трудовые книжки, которые будут давать вместо жёлтых удостоверений.
На этот раз слухи подтвердились: жёлтые удостоверения действительно меняют на трудовые книжки[45]. Я уже видела. Они сделаны из твёрдой розовой бумаги. На первой странице (точнее, обложке) – фамилия, имя, дата и место рождения, место жительства (здесь сразу же напечатан и ответ: «Вильна. Гетто»), специальность, семейное положение. Затем две странички предназначены для отметок о работе: где и кем работает, когда принят, уволен. В конце – место для геттовских властей.
Когда трудовые книжки получат все имеющие жёлтые удостоверения, их начнут выдавать и обладателям синих удостоверений.
Между прочим, название «синие» уже не совсем точно, потому что теперь их печатают на зелёной и белой бумаге, очевидно, синей не хватило.
Мы с мамой уже давно договорились, что весной я тоже пойду работать. И вот я работаю. Таскаю воду.
В первое утро, выйдя из гетто, я испугалась: на улицах столько немцев! И каждый может нас задержать и угнать в тюрьму. Я тащилась вместе со всей бригадой и боялась поднять глаза. А улицы такие широкие, чистые. Здесь и светлее, чем в гетто.
Увидела учителя французского языка Бакайтиса. Может, не надо было на него глазеть, не кивнул бы. Ведь ему это повредит, если кто заметит… Вспоминаю, как когда-то, объясняя, что на французском не употребляют слово товарищ, он в качестве примера говорил «Mon amie Rolnikaite». И вот этот «mon amie» идёт в школу, а я…
Работаю на огородах старого богача Палевича. Они довольно далеко, примерно в районе Кальварийского рынка. Хозяин – злой старик. В первый же день предупредил, чтобы мы не смели выносить отсюда ни одной морковины. Если при прополке съедим морковку или огурец, он простит, но, если поймает при попытке унести с собой, сообщит в гестапо.
Пока ещё нечего ни полоть, ни есть. Носим воду для поливки. Первые вёдра показались ужасно тяжёлыми, тем более что нести приходится далеко, до конечных грядок. В гетто такое расстояние – две улицы.
Я таскала полные вёдра и торопилась с пустыми назад. Время еле ползло. Когда настал час обеда, работавшие недалеко польские женщины сели перекусить. Хотя очень хотелось посмотреть, как они едят, я заставила себя отвернуться. А то ещё подумают, что прошу. Конечно, если бы угостили, я бы не отказалась.
Посидев, я с трудом встала: очень заболело всё тело. Руки от напряжения тряслись, вёдра казались ещё более тяжёлыми. Трудно было заставить себя носить.
Солнце садилось очень медленно.
Вечером мама не могла упросить меня поесть: тошнило, болела голова. Мама уверяла, что я опьянела от свежего воздуха. А мне совершенно неважно, отчего мне плохо.
Утром я не могла подняться. Мама упрашивала, объясняла: если работаю, нельзя пропустить ни одного дня, иначе сочтут за саботажницу. Она мне, словно маленькой, помогла одеться, а я ревела от обиды, что даже мама меня не понимает, что не представляет себе, как мне трудно. А мама меня одевала и успокаивала, что так всегда бывает после первого дня тяжёлого труда, а потом проходит.
Вчера на самом деле было легче, а сегодня даже сносно.
Чтобы не было скучно работать и скорее проходило время, я считаю вёдра. Сегодня их было девяносто шесть. Я сорок восемь раз принесла по два полных ведра.
Советский Союз подписал договор с Англией и Америкой. Договорились, что они будут вместе воевать против Гитлера и его сообщников. Вместе можно совершить больше, нежели в одиночку. Теперь Гитлер может заказать себе гроб.
Сведения о заключённом между тремя государствами союзе точные. И все сообщения о фронте достоверные. Нелегально действующие в гетто коммунисты распространяют среди населения сообщения Совинформбюро[46].
Давно не было новых распоряжений – так появились. Господин бургомистр приказал, чтобы каждый житель гетто уплатил «поголовный налог» за второе полугодие этого года.
Моя голова «оценена» в восемь марок. Может, и недорого, если были бы деньги. Но их нет. И продавать уже почти нечего. Даже дети это понимают. На днях соседка спросила Рувика, что он ест. А он, даже не моргнув, ответил: «Рукав маминой ночной сорочки».
Счастье, что на свете есть учитель Йонайтис…
Мы уже год под оккупацией. Как изменилась жизнь, сколько погибло людей! Как непохож этот год на все прежние. Только теперешние дни, в гетто, если нет акций, похожи друг на друга.
…Раннее утро. Сонные люди сходятся на улице Руднинку, собираются бригадами. Мальчики с висящими на шее деревянными лоточками шныряют между ними, предлагая свой товар: «Сахарин! Папиросы! Кому папиросы, камушки для зажигалок!» Женщины тихо предлагают ржаные лепёшки.