Дурмашкин создал и симфонический оркестр. Это, конечно, было ещё труднее. Музыкантов уцелело очень немного: кто не догадался назвать себя столяром, стекольщиком или хотя бы сапожником и гордо остался музыкантом, тот уже давно в Понарах… А другие, «приобретя» новое ремесло, старались как можно скорее им овладеть, чтобы не выгнали с работы. Пальцы огрубели, стали непослушными. Кроме того, после двенадцати часов тяжёлого труда трудно удержать скрипку в руках, да и не очень хочется. А кто и хотел бы – не имеет инструмента: либо, идя в гетто, не взял с собой, либо давно выменял на хлеб.
Но, очевидно, чем больше трудностей, тем больше энтузиазма. Оркестр всё-таки кое-как собрали. Ноты Дурмашкин получает через добрых людей из филармонии. Сейчас оркестр готовит вместе с хором Девятую симфонию Бетховена. Оказывается, текст четвёртой части симфонии – ода Шиллера «К радости». Мне перевели её содержание. Там говорится, что все люди – братья. Конечно… Только жаль, что гитлеровцы так не считают…
Сегодняшний день мог быть последним в моей жизни. А утром я ничего не подозревала, вышла на работу как обычно. И днём ничего не предчувствовала. Наоборот, даже была в хорошем настроении, что удалось обменять на муку мамину блузку.
Насыпав муку в специальный простёганный «корсет», ждала вечера, когда надену его под платье, затянусь пояском, чтобы не выглядеть слишком полной, и так, «поправившись», вернусь в гетто.
Когда мы шли с работы, какой-то прохожий буркнул, чтобы мы дальше не шли – возле гетто неспокойно.
Мы растерялись. Что делать? Куда деваться? И что происходит в гетто? Неужели акция? Бригадир велит идти, потому что наше замешательство может вызвать подозрение.
Мы еле-еле двигаемся вперёд. Одни советуют вернуться обратно на работу. Другие уверяют, что это равносильно самоубийству – вечер, а мы идём в обратном направлении.
Ещё один прохожий предупредил, чтобы мы не шли: у ворот усиленно обыскивают.
Значит, Мурер. Те, кто ничего не несёт, успокоились. Другие стараются тут же, на ходу, незаметно выбросить из карманов по одной картофелине. А куда мне деть свою муку? Я её даже снять не могу.
Гетто уже совсем близко… Надо немедленно что-то предпринять, иначе уже будет слишком поздно… Когда повезут в Понары, буду мучительно жалеть, что упустила этот момент.
Гита попросила сорвать с её спины звезду, она не пойдёт в гетто. Я тоже не пойду… Вслед за нею шагнула на тротуар. Страшно… Гита взяла меня под руку и ускорила шаг. Прошли совсем немного – и уже Каунасская улица. Там опасно: много прохожих. Вернулись назад. Через какой-то проход повернули на Большую Стефановскую улицу. Но она такая же короткая – мы опять у Каунасской. Поворачиваем назад. Издали видно гетто. У ворот всё ещё очередь…
Снова сделали тот же круг. Но сколько можно так ходить? Если кто-нибудь заметит, сразу поймёт. Мы пересекли Каунасскую улицу и пошли по каким-то незнакомым улочкам.
Стемнело. Скоро уже, наверно, вообще не будут впускать в гетто. Может, все бригады уже вернулись, и мы не сможем пробраться? Надо идти…
Насколько расстояние позволяет видеть, у ворот всё ещё много народа, но, кажется, уже спокойнее. Приближаемся и мы. Хотим юркнуть в проходящую мимо бригаду, но нас не пускают, не хотят рисковать жизнью. Пока объясняемся, шагая рядом, одной ногой по тротуару, другой по мостовой, совсем приближаемся к гетто. Гита дёргает меня за рукав, заходит на тротуар, и мы как ни в чём не бывало шагаем мимо гетто.
Снова плетёмся по тёмным улочкам. Окна замаскированы, идём почти ощупью. Покружившись, выходим на улицу Пилимо. Издали по мостовой приближается толпа. Наверно, какая-нибудь бригада наших. Гита шепчет, что теперь уже во что бы то ни стало надо войти в гетто. Иначе рискуем остаться здесь на всю ночь, а это значит – попасть в Лукишкскую тюрьму.
Как только бригада приблизилась, мы юркнули. Здесь люди оказались более дружелюбными. Некоторые позлились, поворчали, что мы «отчаянные девчонки», но, узнав причину такого нашего злоключения, спрятали нас в самую середину и обещали заслонить от геттовских полицейских. Один у ворот даже положил мне на плечо руку, чтобы не видно было, что я без звезды.
Мурера у ворот действительно нет. Зато трудятся полицейские. Забрали спасённую с таким трудом муку…
Мама не очень переживает: «Хорошо, Маша, что ты хоть жива осталась». Она думала, что я уже не вернусь.
Только теперь я узнала, что тут творилось. Оказывается, под вечер, как раз в самую пору возвращения с работы, к воротам неожиданно подъехал Мурер. Влетел прямо в угловой магазинчик, куда складываются отбираемые продукты. Взглянув, что конфисковано, вылетел назад и избил нескольких геттовских полицейских. Кричал, что они плохо ищут. Грозил, что их самих отправит в Понары. Но прибежал Генс, велел провинившихся полицейских угнать в геттовскую тюрьму и этим спас их от угроз Мурера.