Мне каждый раз плохо, когда думаю, что ничего не знал. Здесь сбоку водосточный канал. Если не присматриваться, то ничего и не заметно, но все равно… Я столько раз проходил мимо в тот день. Мне так жаль ученика, который первым ее нашел. Должно быть, после такого он всю ночь не мог уснуть… Если бы я первый обнаружил тело… Я не могу перестать себя корить.
Не знаю, кто именно это был. Полицейские тоже спрашивали, но в итоге решили, что детей у окон толпилось слишком много… Может, кто-то и увидел первым, но это уже сложно разобрать. Они так перепугались…
Для матери это и так потрясение, а репортеры ей камеры в лицо суют. Разве это нормально? Никакого уважения ни к погибшей, ни к остальным. Еще и сенсацию из дела раздувают.
Все что-то да говорят. Мол, она относилась к ней как к прислуге, за человека не считала и так далее. Я этому не верю, но журналисты сразу за карандаши и давай строчить в своих блокнотах. Меня от одного их вида передергивает.
Конечно, преступник должен быть наказан. Но почему, кто прав, кто виноват, решают ученики, а не полиция или судья?
Мне тяжело вспоминать о Соын. Каждый раз, когда вижу ее мать, сердце кровью обливается. Если бы она не скучала по дочери, не приходила бы сюда каждый день. К сожалению, мне приходится просить ее уйти, против начальства не пойдешь. Однажды шел дождь, а она стояла здесь без зонта. Я не выдержал и дал ей кофе. Она так исхудала, видимо, не ест ничего. Не представляю, каково родителям, чьи дети ушли раньше них самих.
Не жизнь, а сплошное ожидание смерти.
Адвокат и подзащитная сидели молча уже минут двадцать, но в этот раз он смотрел на нее по-другому. Поговорив со школьным охранником и побывав на месте преступления, он стал все больше склоняться к мысли, что Чуён невиновна.
– Расскажи мне правду. Да, поначалу я не собирался тебе верить. Я заведомо решил, что ты совершила преступление и должна поплатиться за него. Но теперь все изменилось. Я ошибался. Я хочу узнать правду.
Девочка напряглась. Адвокат посмотрел ей прямо в глаза:
– Я тебе верю.
Чуён не сразу поняла, что он сказал, но, как только слова дошли до ее сознания, плечи затрепетали, а из глаз хлынули слезы. Нос покраснел, и она стала напоминать потерявшегося ребенка, который не может найти маму. Адвокат Чан молча наблюдал за подзащитной. Какое-то время в комнате были слышны лишь всхлипы девочки.
Чуён не знала, сколько так проплакала. Наконец она прикусила губу и собралась с мыслями:
– Я даже не знаю… что сказать.
– Расскажи, что случилось в тот день.
– Я… почти ничего не помню.
– Значит, расскажи то, что помнишь.
– В тот день… я так разозлилась на Соын, что хотела ее убить.
– Из-за чего?
– Я боялась, что она… бросит меня, – призналась Чуён и захрустела пальцами, склонив голову. – Когда у нее появился парень, я начала сильно ревновать. У меня-то никого, кроме нее, не было.
– Поэтому ты хотела ее убить?
– Я разозлилась, – кивнула девочка. – Во мне словно что-то переклинило. И тут я увидела кирпич.
– А дальше?
– Я подобрала кирпич, но Соын не отвернулась, не стала просить остановиться, просто посмотрела вот так.
Девочка впилась глазами в адвоката. Черные круги зрачков словно пытались пробурить его насквозь.
– Затем она мне что-то сказала, и я так перепугалась…
– Тебе стало страшно?
– Я никогда ее так раньше не боялась.
– А что она сказала?
– Я плохо помню… Кажется, извинилась.
Адвокат Чан нахмурился. Извинилась? И это ее напугало? Да и странно как-то извиняться, когда тебе кирпичом угрожают.
– И что дальше?
– Дальше не помню. Я убежала, потому что… она была не той Соын, которую я знала. Не помню, как я добралась домой, с кем говорила… Если я ее убила, то этого тоже не помню.
– То есть ты взяла в руки кирпич, но подругу им не била?
Чуён кивнула. Кажется, она не врала. Но если они на этом и разошлись, то кто убил Соын?
Все это было очень странно и вызывало много вопросов. Но адвокату Чану почему-то хотелось верить подзащитной.
Простите, что позвал вас сюда, но нам нужно кое о чем поговорить. Прошу, присаживайтесь.
Я работаю в школе уже больше тридцати лет. Вспоминая свою долгую карьеру, я нахожу много поступков – совершенных или, наоборот, нет, – за которые мне сейчас стыдно. Сам не знаю зачем, но я порой бил учеников. Тогда права детей никто не защищал, другое было время.
Представляете, что было бы, ударь я кого-то сейчас? На меня бы сразу накинулись учителя и другие ребята. Знаете, почему нравы изменились? Раньше мы не задумывались, что телесные наказания – это неправильно. Все так делали, а мы просто повторяли.
Люди так легко поддаются влиянию толпы… Мне кажется, это применимо и к этому случаю. Я не был классным руководителем девочек, не учился с ними, но это не значит, что я не переживаю за них.
В горле будто ком. Они учились в нашей школе, были всегда такими улыбчивыми. Тяжело вспоминать, хотя, казалось бы, я столько проработал, повидал.
