– Вот именно, Пьер! Эта премия предназначена мне, а уже потом – тебе, но никто никогда этого не признает. Каждый ученый в Париже и во всей Европе знаком с моими исследованиями. Мои статьи прочли, обсудили и дали отзывы, попросили разъяснений и уточнений, а также опытных образцов, чтобы лучше разобраться в вопросе и понять суть моего открытия. И что дальше? Все пересказывают друг другу старую как мир легенду про знаменитого ученого, которому помогала его умница-жена, так что в итоге он смог сделать важные открытия. Чем занималась я, пока ты колол урановую руду, дробил ее на фракции, проводил кристаллизацию и отделял от примесей? Что делала в это время я? Мыла окна? Подметала пол? Проветривала комнату? Отвечай же, Пьер!
Гнев переполнял меня, словно ему было тесно в моем теле. Муж, опешив, смотрел на меня. Я схватила тарелку и разбила об пол.
– Я – Мари Кюри, и я открыла радиоактивность! Это мои изыскания, и я – это я, – выкрикнула я, с силой ударив себя кулаком в грудь, словно приносила клятву верности перед битвой.
Пьер подошел ко мне.
– Мари, прошу тебя, послушай. Я сделаю все возможное, чтобы премию дали нам обоим, а если этого не случится, то я откажусь от награды.
Мне казалось, он бредит.
– Но это же Нобелевская премия! А от нее не отказываются! И это
Горло саднило.
На пороге дома показалась Ирен: личико испуганное, прижимает к себе куклу.
Пьер взял дочку на руки.
– Что с мамой? – спросила она.
– Все хорошо, милая! Это папа во всем виноват. Я уронил тарелку, и мама расшумелась…
– Тогда почему же она плачет?
– Понимаешь, Ирен, твоя мама совершает революцию. Ее научная работа настолько поразительна, что мир еще не готов к этому, а я люблю маму как раз за это, и когда она отдаляется от меня – пусть даже на пару метров, – мое сердце начинает биться до того сильно, что готово выскочить из груди.
Я подняла взгляд и посмотрела на них. Они стояли не шелохнувшись у двери дома и улыбались мне.
– Мы с мамой получили Нобелевскую премию, и только это имеет значение.
Я тоже улыбнулась и подошла к ним. Поправила Ирен волосы и обняла их обоих.
Это одно из тех мгновений, когда меня выручил здравый смысл и я поняла, что на самом деле люблю этого человека, как и он меня, – неистово.
Первым меня выдвинул на Нобелевскую премию Шарль-Жак Бушар, знаменитый патолог, член Медицинской академии, причем раньше я о нем не слышала. Впоследствии я узнала, что он давал читать мои статьи своим студентам, чтобы внушить им храбрость, придать решимости не сдаваться перед препятствиями. Впрочем, по поводу моей кандидатуры с Бушаром был не согласен физик Элётер Маскар – он недоумевал, на каких основаниях обладатель столь почетной премии должен разделить ее с женщиной, особенно если речь идет о его жене. Маскар считал, что награду следует присудить одному только Пьеру.
Однако едва ли можно было опустить мое имя в официальных документах и обойти мою кандидатуру, поскольку во всех статьях о радиоактивности упоминались мои исследования и открытия. То, что произошло в стенах Французской академии наук – на премию номинировали только Пьера и Анри Беккереля, – казалось невероятным, и за таким решением стояли четыре человека.
Мое имя вычеркнули из списка, но случилось это не по досадной ошибке и не в силу нелепого обычая сравнивать женские исследования с научной работой мужчин, а потому, что против меня устроили настоящий заговор.
Элётер Маскар, Габриэль Липпман, Гастон Дарбу и Анри Пуанкаре написали письмо, в котором причислили Пьеру все мои заслуги, в том числе открытие полония и радия, и мало того, они утверждали, что схожих результатов добился Анри Беккерель – извечный соперник Пьера. Впрочем, мой муж сотрудничал с Беккерелем и не отказывался разделять с ним заслуги.
Ничто не могло быть дальше от истины.
Все члены Академии наук прекрасно знали, что открытие радиоактивности, а также полония и радия принадлежит исключительно мне. Кроме того, Пьер, я и Анри Беккерель понимали, что наши отношения – какими бы теплыми они ни были – никогда не предполагали совместной научной работы.
Четверо знаменитых членов Академии добились своего, и на премию были выдвинуты только Пьер и Анри, но эти господа не учли одного обстоятельства, неожиданного для всех, и в первую очередь для меня: а именно, гнева Магнуса Густава Миттаг-Леффлера, чье мнение играло огромную роль в вопросе присуждения Нобелевской премии.
Густав Миттаг-Леффлер придерживался монархических взглядов и представлял интересы элиты, то есть занимал позицию, в корне отличную от моей, однако при этом он был крайне внимателен к женщинам, сумевшим войти в научный мир. Рассказывали, что еще давно, в 1889 году, он был одним из первых, кто поддержал назначение Софьи Ковалевской профессором первой университетской кафедры математики – потому лишь, что высоко ценил ее талант. И вместе со своими сторонниками одержал победу.
