– Не помню, чтобы когда-нибудь видел его таким воодушевленным, – поделился Поль со мной. – Он на самом деле верил в то, о чем говорил. Ему хотелось, чтобы все члены ассоциации проявили участие к молодым исследователям, которым часто приходится работать в убогих, скверных условиях, чтобы раскрыть свои способности. Пьер искренне полагал, что безопасность лабораторного пространства и оборудования должна иметь первостепенное значение для ученых.
Услышав эту фразу, я улыбнулась. Ты ведь знал, что болен, и наверняка понимал причину – это из-за нашей работы. Ты хотел оградить от такой опасности других ученых. В этом был весь ты, Пьер.
Позже, около двух часов пополудни, ты отправился вместе с Жаном Перреном в Латинский квартал, вы укрылись от проливного дождя в кафе и долго разговаривали.
А потом, когда вы попрощались, ты пошел в библиотеку Института Франции[5]. Шагая вдоль Сены, ты, судя по всему, подумал, что в такой дождь лучше бы сперва свернуть на набережную Гран-Огюстен к Альберу Готье-Виллару, издателю журнала Академии наук, где мы публиковали результаты своих исследований, прежде чем они могли попасть на страницы широкой прессы. Готье-Виллар должен был показать тебе корректуру.
Ты в спешке пересек площадь Сен-Мишель. Готье-Виллара на месте не оказалось. Ты столкнулся в дверях с его помощницей, и та на ходу рассказала тебе, что редакция журнала и типография закрыты из-за забастовки. Тогда ты попросил передать Готье-Виллару, что заходил к нему. И пошел напрямик в библиотеку Института Франции – так же вдоль Сены.
На улице Дофин, возле Нового моста, улицы были запружены. Париж тех лет стал свидетелем встречи прошлого с будущим, которая разворачивалась почти на каждом перекрестке. Телеги и повозки, запряженные лошадьми, пытались проторить себе путь среди автомобилей и трамваев. На этом перекрестке оказывались все, кто хотел пересечь Париж.
Тебя задавил кучер по имени Луи Манен. Раньше он работал молочником, а потом взял в руки вожжи, чтобы прокормить семью. В тот миг, когда ты попал под колесо его экипажа, он вез тюки с военной формой и вскоре должен был вернуться домой.
Но к ужину он не успел. Потом, когда он пришел с соболезнованиями ко мне домой, Манен рассказывал, что внезапно увидел на пути темный силуэт. Это был ты. И ты просто переходил улицу. Манен попытался удержать лошадей, но они рвались вперед – наверное, еще молодые и прыткие, да и вдобавок не успели привыкнуть к парижскому движению. Они катили тяжелую повозку и не могли сразу затормозить. Экипаж налетел на тебя и протащил несколько метров по мостовой. Губительным оказалось заднее левое колесо.
Вокруг тебя быстро собралась толпа любопытных. Кто-то побежал звать полицию, другие набросились на Луи Манена, называя его «убийцей».
Прибыли полицейские, отыскали у тебя в кармане документы и сразу передали весть в Сорбонну. Первым прибежал твой ассистент Пьер Клер, он опознал тело, которое успели отнести в заднюю комнату аптеки, хотя уже ничем помочь тебе не могли. Тем временем Поль Аппель, возглавлявший факультет естественных наук в Сорбонне, шел к нам домой, возложив на себя нелегкое бремя сообщить о случившемся сперва твоему отцу Эжену, а потом, несколько часов спустя, мне.
Я никак не могла собраться с духом, чтобы рассказать дочкам о том, что произошло. Ева была еще маленькой и не все понимала, но за Ирен я боялась. Поэтому сначала я только дала им понять, что с тобой приключился несчастный случай и ты в больнице. Мне нужно было время – то, которое я так хотела бы разделить с тобой.
На следующий день все парижские газеты опубликовали некрологи. Погиб великий Пьер Кюри. Они описали эту смерть во всех подробностях, а я все еще сидела у твоего тела, недоумевая, как теперь жить, когда тебя нет рядом.
Ночью я собрала сгустки крови и комочки мозга, приставшие к твоей одежде вместе с грязью мостовой, и завернула их в платок. Мне хотелось сохранить их – и не отпускать тебя. Ведь я не могла поступить иначе. Я встала, подошла к комоду, с трудом наклонилась, чтобы открыть нижний ящик, и положила туда то, что осталось у меня от тебя и твоего гения.
Мой взгляд упал на букет полевых цветов, стоявший на серванте – ты собрал их для меня на днях, и эти цветы все никак не хотели вянуть, – и я разрыдалась от отчаяния. Это был крик раненого зверя, стон, от которого леденела кровь.
Я даже представить себе не могла, что бывает такое кромешное одиночество.
В день похорон серое небо всей своей тяжестью нависало над землей.
Твой отец, прежде подвижный и лучезарный, за одну ночь превратился в сумрачного, согбенного старика, словно от него осталась одна только оболочка.
У меня так сильно дрожали ноги, что казалось, они и вовсе не касались земли, пока я шла в черном платье за катафалком – он тянул меня за собой точно магнит.
Гроб опустили в землю, и я почувствовала, как по телу пробежал озноб, будто от испуга. А сердце словно раскололось на тысячу частей.
