Взяв хлеб, я отрезала кусок, намазала на него джем и вцепилась в него зубами. Эти простые вещи – выпить чашку чая, съесть кусочек шоколада или проверить, как там растения в саду, – позволяли мне оставаться живой, не давали соскользнуть в пропасть и снова запереться в нашей спальне.
– Сперва я попрошу тебя помочь мне с одним важным делом, – сказала я Броне, глядя ей в глаза.
Сестра мягко улыбнулась мне.
Я поднялась из-за стола и несколько секунд продолжала стоять, пытаясь найти новую точку опоры и поймать равновесие. Потом Броня пошла за мной в спальню.
Одеяла и простыни на кровати были скомканы, солнце било в окно, и комната казалась до странного уютной.
Подойдя к комоду, я наклонилась и открыла нижний ящик. Броня наблюдала за мной. И вдруг вскрикнула, прижав руку ко рту.
Твоя кровь и частицы мозга, которыми, вместе с уличной грязью, была перепачкана одежда, бывшая на тебе в тот проклятый день, вступили в фазу распада.
Броня попросила Эжена разжечь в печи огонь и отвела девочек в детскую.
– Ты должна решиться на это, Мари, – сказала она мне. – Отпусти его, позволь ему уйти… Пьер сам хотел бы этого.
– Незадолго до смерти он признался, что не может представить своей жизни без меня, а я даже не ответила…
– Он и так знал твой ответ, Мари. Знал, что великой Мари Кюри, которой все восхищаются, нужен лишь он один…
Она с силой сжала мне руки и заглянула в глаза.
– Теперь пора снова стать собой. Ведь впереди тебя ждет еще столько свершений.
– Все они ради него. Я продолжу его исследования и сделаю все то, о чем он мечтал.
Броня улыбнулась:
– Вот она, великая Мари Кюри. А теперь нужно сжечь все это, пока девочки не видят.
Она потянулась к ящику комода и хотела взять все то, что я там сберегла, но я ее остановила. И в последний раз прижала к груди твою одежду, твою кровь и твой мозг.
Сидя на полу перед печкой, я положила, открыв заслонку, сперва твою рубашку, следом брюки и пиджак. Развернула платок, в который собрала кусочки твоего серого вещества, и коснулась их губами.
Мать всего сущего обрекла на смерть единственный мозг, способный раскрыть ее законы.
– Прощай, Пьер, – прошептала я. Теплые руки Эжена держали меня за плечи. Эта боль отчасти была и его болью.
В лаборатории меня ждал Поль Ланжевен.
Они с Андре Дебьерном были самыми верными соратниками Пьера и все это время продолжали работать, поддерживая начатые нами исследования, но никогда не переступали порог нашего кабинета.
В лучах солнца плыла пыль. Я остановилась в дверях. Потом поспешила открыть окна, нуждаясь в свежем воздухе: без него мне не подойти к рабочему столу Пьера. Все предметы были разложены в строгом порядке – точно так, как он оставил их тем утром, когда вышел из лаборатории.
Я обернулась на шум шагов. На пороге стоял Андре, но на миг мне показалось, что это Пьер. Мой взгляд погас.
– Мари…
Сразу пришла боль, словно стрела, пронзившая сердце, чтобы отнять жизнь.
– Не могу оставаться тут, – сказала я и пошла к выходу. Быстро пройдя через все комнаты, я ступила в сад. Солнце стояло высоко, я сощурила глаза. И, ни разу не обернувшись, вернулась домой.
Я остановилась лишь у калитки, закрыв ее за собой. Положила руку на живот, чтобы выровнять дыхание, однако оно успокоилось не сразу.
Заметив меня, Эжен вышел навстречу.
Некоторое время мы смотрели друг на друга. Я смогла произнести только одну фразу:
– Не могу. Он повсюду…
Отец Пьера обнял меня за плечи и отвел в дом. Усадил на кухне и заварил чаю.
– На днях я встретил своего старого пациента.
Я поняла, что он хочет отвлечь меня от мыслей о муже, и стала слушать: может быть, Эжен прав.
– Я лечил его, когда он был еще юношей, и в самом деле обрадовался, встретив его на улице и узнав, что он до сих пор помнит меня.
– Ты был удивительным врачом, Эжен, – сказала я.
– Он говорит, у него рак…
Я оцепенела.
– И его лечат с помощью твоей радиоактивности.
Я вскочила с места, досадуя, что попалась на удочку.
Эжен остановил меня, взяв за плечо.
– Пьер был особенный, с этим согласятся все, но то, что молодые еще люди обрели надежду излечиться от страшного недуга, – твоя заслуга. Ты была собой еще до встречи с Пьером и оставалась собой, живя рядом с ним. Если уж говорить начистоту, Мари, то я достаточно хорошо знал своего сына, чтобы теперь с уверенностью сказать: он не хотел бы видеть, как ты, безутешная, пьешь тут чай, словно тебе больше нечем заняться.
Слезы выступили у меня на глазах.
– Я не могу вернуться в лабораторию, когда его там нет.
– Не расклеивайся, Мари. Ты первая женщина, получившая Нобелевскую премию. Никто не поверит, что ты не способна вернуться в лабораторию и работать там одна. Вдохни поглубже и продолжи делать то, о чем вы с Пьером мечтали. Он хотел бы, чтобы ты поступила именно так.
Не шелохнувшись, я смотрела в его огромные глаза – такие же, как у его сына, человека, которого я любила. По его шершавой щеке покатились тяжелые слезы. Эжен выплакивал свою глубинную боль.
Его уловка сработала.
«Мне передали твою кафедру в Сорбонне».
