Если говорить начистоту, если бы я предчувствовала тогда беду, то не стала бы препятствовать ходу событий, чтобы не вселить в Пьера страх, но уж точно не упустила бы его из виду. Шла бы за ним под проливным дождем и взяла бы за руку, чтобы он не упал, – если б только знала, что после всей нашей с ним жизни во мне останется лишь страх забыть его запах и черты его лица.
17 января 1910 года вода в Сене начала подниматься. Утром я как ни в чем не бывало отправилась на работу, даже не подозревая, что нас ждет. Поезд прибыл в Париж с заметным опозданием. Пока я дошла пешком до лаборатории, ботинки промокли насквозь и перепачкались грязью.
– О, ты все-таки добрался…
Я в самом деле удивилась, увидев Поля Ланжевена; тот приступал к дистилляции.
– И ты тоже, – ответил он с той своей особенной, загадочной улыбкой, которая словно что-то утаивала. Дождь барабанил в окна со всей прытью.
После полудня вода в Сене поднялась настолько, что река вышла из берегов. Город затопило. По улицам, словно огромные винные пробки, плыли самые неожиданные предметы. Завывая, как попавший в беду зверь, ветер доносил издалека тревожный бой колокола. Парижане стали перебираться в те части города, что находились на возвышении, и просить приюта у соседей. Многие спасались вплавь или хватались за первое, что попадалось под руку.
Мы с Полем вышли во двор и, увязая в грязи, подтащили старые деревянные столы к двери и к окнам, выходившим в сад.
– Похоже, мы застряли тут надолго, – отметил Поль, когда мы вернулись в лабораторию и сели греться у печки. Я принесла старые одеяла, в которые мы закутывались холодными ночами в те времена, когда искали способ вычислить атомную массу радия.
– Ты ведь как раз спал здесь, да? – спросила я Поля, воспользовавшись этой доверительной близостью возле печки.
– Один разговор с Пьером я помню в мельчайших подробностях, – сказал он, не обращая внимания на мой вопрос. – Это было еще в прежней лаборатории. Он вдруг оторвался от работы и спросил, как у меня дела. Он не мог знать, что за ад творится у меня дома, и я удивился, задал ему встречный вопрос: почему он завел об этом разговор? Пьер ответил в своей мягкой и чуткой манере: «Это Мари намекнула…»
Я повернулась и посмотрела на него:
– Ну, это же очень по-женски, мне кажется…
– У нас с Жанной отношения с каждым днем все сложнее, – поделился Поль. – Она хочет, чтобы я сменил работу: стал преподавателем или устроился на какое-нибудь предприятие. Словом, она считает, что вправе требовать от меня бросить научные исследования, которыми я так увлечен.
Я села на стул, думая о том, что никто не заставил бы меня предать свою работу и как это поразительно и дико, когда жена совсем не знает своего мужа.
– Если бы мать Жанны не вмешивалась постоянно в нашу жизнь, то моя жена вела бы себя куда более разумно. По вечерам, когда я возвращаюсь домой, Жанна идет в наступление и набрасывается на меня так, словно весь день готовилась к бою…
– Значит, ты ночуешь здесь…
– Это ненадолго. Мне нужно какое-то пристанище.
У меня внутри все перевернулось, когда он посмотрел мне в глаза. Я резко встала.
– Пойду заварю чай, – сказала я и вышла.
Постояла в соседней комнате, слушая шум дождя, явно зарядившего надолго, и вой ветра, хлеставшего по деревянным столешницам, – и возникло ощущение, что, подойди я чуть ближе к Полю, то могла бы его коснуться.
Я налила в чашки кипяток. Подождала, пока чай настоится, и постаралась прогнать прочь это ощущение – а мне-то казалось, что это осталось в прошлом. Желание объятий.
С горячим чаем я вернулась в комнату, но там было пусто. Поль вышел. На долю секунды я почувствовала облегчение, словно искушение вот-тот отступит.
– Помоги-ка мне, Мари…
Я подошла к порогу лаборатории.
Из-под двери затекала вода, и Поль вытирал ее тряпками.
Я принесла ведро, и мы стали работать в четыре руки. Собирали тряпками воду и отжимали ее в ведро, пытаясь уберечь от потопа самые важные помещения лаборатории.
Кое-как справившись с задачей, мы сели на пол отдохнуть.
– А чай остыл, – сказал Поль с улыбкой, мерцающей, как пламя лампады, то набирая силу, то затухая.
Желание во мне нарастало, на миг я закрыла глаза и представила, как касаюсь его руки, потом лица.
– Мари…
Его голос заставил меня очнуться.
Поль стоял передо мной и протягивал руку, чтобы помочь мне подняться.
Мы вернулись к печке, взяли чашки с остывшим чаем и сели ждать, когда рассвет вызволит нас.
Я повернулась к Полю и, чтобы подавить в себе всякое желание, попросила его:
– Расскажешь мне еще о Пьере?
Рассвет застал нас спящими рядышком. Коснувшись плеча Поля, я смотрела, как он открывает глаза. Из окон сочился свет, и казалось, худшее миновало. Но мы обманулись: вскоре дождь пошел с новой силой. Париж стал импровизированной Венецией, продрогшей до костей.
И все же мне удалось добраться до вокзала и вернуться домой. Жизнь в Париже словно замерла. Улицы без огней, каминные трубы без единой струйки дыма. Небо и земля потускнели.
