Я протянула руку и сплела пальцы с его пальцами, и мы затихли, не произнося свои мысли вслух. Мы замерли, словно две птицы, улучившие мгновение отдыха, а потом Поль снова притянул меня к себе.
Нам казалось, на нас снизошла благодать – быть вместе, рядом, и тогда мы даже не подозревали, что вскоре жизнь даст нам понять, что мы не заслуживаем такого счастья.
В те месяцы жизнь казалась удивительной. Все играло новыми красками, мир перестал быть привычным.
Однажды, когда я пришла к Полю, он встретил меня с ведром желтой краски, которую уже успел развести до светлого тона, и двумя малярными кистями. Мебель была отодвинута от стен, а пол застелен газетами.
Пока мы вместе красили спальню, чтобы место наших встреч стало еще лучезарнее, я поняла, зачем Поль затеял все это. Никогда прежде мы еще не были так близки. Закончив красить стену, мы распахнули окна и опустились на кровать посреди комнаты. Лежали, обнявшись, и долго смотрели друг на друга, а потом занялись любовью – медленно, неторопливо, без спешки и надрыва, как двое, которые знают друг друга уже целую вечность.
– Дезире Гернез умер, – сказала я, одеваясь.
Стояла глубокая осень, опавшие листья носило ветром. Солнце клонилось к закату, еще несколько часов – и стемнеет, вечер скроет мои передвижения по улицам Парижа.
– Жан Перрен посоветовал мне подать заявку в Академию – место Гернеза освободилось, и я могла бы занять его…
– Это в порядке вещей, – ответил Поль, приподнявшись на локте.
– Тебе только кажется, что это легко. Пьеру отказывали дважды…
– Ты единственный лауреат Нобелевской премии, еще не принятый в члены Академии. Тем более что ты состоишь в Институте Франции. Да еще преподаешь в Сорбонне…
– Однако я женщина, – напомнила ему я.
И, глубоко вздохнув, села на кровать поближе к Полю.
Он обнял меня.
– Ты великая женщина. Всем этим мужчинам далеко до тебя.
– Как раз это и страшит их. Правда проста и очевидна, как всегда, – заметила я, повернувшись к нему.
– Только не отступай, не сдавайся.
– Попробую, – пообещала ему я. – Нужно собраться с мыслями и предложить свою кандидатуру…
– Я знал, что ты уже приняла решение. И помни: я всегда поддержу тебя.
Руки Поля увлекли меня обратно в постель.
– Ну хватит, мне пора. Уже поздно. – Я попыталась вырваться.
– Останься же, Мари. Не уходи, прошу тебя. Только не уходи сегодня ночью.
Я прижалась к нему и поцеловала, и лицо Поля озарилось удивлением и радостью. Я, Мари Кюри, согласилась отступить от своего решения, нарушить правила и пренебречь своими обязанностями. В тот вечер в квартире с перекрашенными стенами мы снова зачарованно наблюдали, как идеально соединяются наши тела. Нос Поля попадал точно в изгиб моего хрупкого плеча, а моя щека оказывалась в ложбинке между его шеей и ключицей, словно две половинки формы для литья. Мои волосы, уже не стянутые в узел, будто оживали, когда пальцы Поля текли сквозь них.
Проснувшись среди ночи, я увидела, как Поль изучает мою наготу, словно хочет вылепить мое тело, подобно скульптуре.
– Я очерчиваю контуры твоих бедер и голеней, пусть они отпечатаются в моей памяти, – шепотом произнес он.
Удивительно, что я до сих пор оказываю такое воздействие на мужчин.
– Смотри-ка, что я нашел.
На большом пальце моей ноги осталась засохшая краска, и Поль указал на завитушку, которую я случайно нарисовала на стене, когда мы занимались любовью.
– Давай сдвинем кровать левее, чтобы я мог видеть этот росчерк изо дня в день, – сказал он, и эти слова показались мне самыми романтичными из когда-либо сказанных.
Я доверилась его рукам и до самого дна испила желание остаться здесь, на этом тихом острове, омываемом водами бестревожного моря.
Невзирая на то что я обладала самыми глубокими знаниями о радиоактивности, выделила радий и рассчитала его атомную массу, а также являлась членом четырех Академий наук – шведской, голландской, чешской и польской, – и вдобавок состояла в Американском философском обществе и Императорской академии Санкт-Петербурга, Французская академия наук меня не принимала.
Мои самые ярые защитники недооценили консерватизм большинства своих коллег, и когда Гастон Дарбу, один из четверых ученых, которые выступали против присуждения мне Нобелевской премии, написал открытое письмо в Temps, утверждая, что он не знает «более авторитетного и достойного занять это место ученого», чем я, – меня это в самом деле поразило. На долю секунды я ощутила надежду, что научный мир меняется.
Мы с Броней были на кухне. Она готовила блюдо по старинному рецепту, который передала ей мама. Взяв белую булку, Броня обдала ее кипятком.
– Гастон Дарбу подчеркивает, что стать членом Академии означает не только получить признание и сделать большой шаг в карьере, но и принять на себя вполне определенные обязанности. Они заключаются в распределении премий и учебных стипендий и в оценке научных статей, прежде чем те будут опубликованы… – сказала я Броне.
– Думаешь, это он нарочно, чтобы отпугнуть тебя? – предположила она, приправляя блюдо перцем, тимьяном и солью.
