Явное указание на перемены в своей жизни я дала на воскресном обеде у Жана и Генриетты Перренов, наших старых друзей, – я появилась у них дома со своими дочерьми, а Поль пришел один, без семьи.
Встретив нас, Генриетта похвалила мое платье: «Чудесно выглядишь, Мари!» Платье было кремового цвета, и к нему я приколола большую розу, скрученную из ткани и кричавшую о моем ликовании.
Улыбнувшись, я ответила:
– Кажется, боль после утраты Пьера ослабила свою хватку…
Генриетта взяла меня за руки и заглянула в глаза:
– Пусть же твоему счастью, милая, не будет конца.
Мне так хотелось рассказать ей обо всем. О том, как уходила из лаборатории, выдумывая все новые предлоги, и как взбегала по лестнице, а потом ждала, когда Поль наконец откроет дверь и я одарю его любовью. Но больше всего мне не терпелось поделиться с Генриеттой своим удивлением от того, что, оказывается, я опять способна наслаждаться простой человеческой близостью.
Весь вечер у Перренов мы с Полем сидели друг напротив друга, полагая, что никто не догадается о близости, которая зародилась между нами. За столом наши ноги вели непрерывный разговор, поддерживая не хуже деревянных опор столешницу с хрустальной посудой и керамикой.
Когда Поль наливал мне вино или передавал хлеб, его влюбленные глаза встречались с моими, и вкус жизни становился ярче и насыщеннее. На следующий день в дверях лаборатории появился посыльный и вручил мне цветы – и это было совсем не удивительно.
Я поспешно взяла их, чтобы никто не успел заметить, и отнесла в свой кабинет.
Это был букет упоительных белых роз, а к нему приколота записка – и еще что-то. Дубликат ключей от тайной квартиры Поля.
Тут я вспомнила кое-что. А именно, слова Жанны, которые та произнесла на днях в моем кабинете, когда пришла разыскивать Поля, и у меня задрожали руки. Я подумала о том, сколько денег он заплатил за эти цветы, и мне стало до того не по себе, что я никак не могла решиться поставить розы в вазу. И оставила с поникшими венчиками на столе, однако, повинуясь закону горчайших противоречий, прижала к груди связку ключей – и все, что они означали.
Во время тайных свиданий мы с Полем многим делились друг с другом. Его стремление открыться передо мной было безудержным. Он часто писал мне длинные письма, в которых нити мыслей переплетались со словами любви, и, будто повинуясь древнему человеческому инстинкту, я начала писать ему в ответ. Мы по очереди клали пухлые конверты в ящик старого комода, словно то был особый ритуал, а может быть, игра.
Насытившись любовью, мы, лежа в кровати, ели суп и жаркое, которые Поль покупал по пути из лаборатории у уличных торговцев на бульваре Сен-Мишель, стоя в очередях вместе с рабочими из этого квартала. Мы разговаривали в основном о прошлом – в памяти всплывали эпизоды, детали.
Я рассказала Полю о том, как болела мама и как ныло мое сердце, оттого что прекрасная страна, где я родилась и выросла, оказалась под властью чужаков, запрещавших девушкам учиться. Я объяснила, что такое «Летучий университет» и в чем состояла суть договора, который мы с Броней заключили, чтобы пробить себе дорогу в жизни – эта дорога привела нас обеих в Париж. В потоке слов я даже не замечала, что у меня перехватывает дыхание и я начинаю размахивать руками, пока Поль не обхватывал мои ладони и не прижимал к своей груди. Наши взгляды встречались, это было все равно что выпить глоток прохладной воды в жаркий день.
– А теперь твой черед рассказывать.
И, словно в театре, Поль выходил на подмостки.
Он родился в пригороде Парижа, семья жила скромно. Ему ни за что не удалось бы попасть в университет, если бы он не выиграл стипендию Высшей школы промышленной физики и химии, где, на свою удачу, повстречал самого удивительного преподавателя, какого только можно вообразить, – Пьера.
Я понимала, что он имеет в виду. Слова Поля были не просто выражением признательности ушедшему из жизни другу. Пьер умел быть строгим и требовательным наставником, способным раскрыть лучшие качества подопечного.
Я опустила взгляд, чувствуя, как щиплет глаза. Хотя прошла уже целая череда лет, иногда накатывало ощущение, что Пьер не хочет отпускать меня.
Поль рассказывал о своих юношеских историях любви. Жанну он встретил в двадцать шесть лет. На их браке настаивала мать Жанны, а у него тогда было слишком мало опыта, чтобы понять, что он никогда не сможет жить в ладу с женщиной, у которой голова забита сплетнями и вздором и которая в ответ на любой вопрос начинает дотошно копаться в бессмысленных деталях.
Пока Поль делился со мной всем этим, у него изменился голос – стал печальным и глубоким от осознания тяжести подобной ситуации.
– Теперь я прихожу домой, только чтобы проведать детей…
– Тебе стоит поговорить с Жанной, – посоветовала я.
– Поговорить с Жанной? Думаешь, это так просто – застать ее дома одну? Рядом всегда ее мать и сестра, они только и ждут удобного случая, чтобы наброситься на меня…
