На рассвете я села на поезд в Со. Выскользнув из-под одеяла, я бесшумно вышла из квартиры, добралась до вокзала и шагнула в пустой вагон, тогда как Париж готовился встретить людей из провинции, ехавших в противоположном направлении.
Когда я вернулась домой, все еще спали. Броня, помогавшая мне с Ирен и Евой после смерти Эжена, еще не спустилась из спальни, гувернантка тоже.
Первые лучи солнца струились по кухне. Я достала из буфета хлеб и сыр. И набросилась на них, словно не ела несколько дней. Вошла сестра и, увидев меня с ломтем хлеба и толстым куском сыра сверху, спросила:
– Ты что, совсем голодная?
– Всю ночь работала, – солгала я.
– И забыла поужинать?
Я стряхнула с губ крошки. Я не чувствовала себя виноватой ни за то, что произошло между нами с Полем, ни за эту ложь сестре. Хотелось просто обнять Броню.
И когда я сомкнула вокруг нее руки, она будто окаменела, но потом смягчилась и тоже крепко обняла меня.
– Спасибо, что всегда заботишься обо мне, – прошептала я ей в волосы.
– Отрадно видеть, как ты ешь, – ответила сестра.
Я взлетела по лестнице на второй этаж, надо поскорее переодеться и снова ехать в лабораторию, к тому же нельзя мешкать, иначе Броня прочтет по моим глазам правду, всю правду.
Вернувшись на работу, я оглядела лабораторию, хотела понять, здесь ли Поль. И растерялась, войдя в кабинет.
Я никак не ожидала застать здесь кого-либо, особенно Жанну.
– Сегодня он не ночевал дома, – она была так разгневана, что уже не могла плакать. – В последнее время так почти всегда. Он говорит, что ночует здесь, в лаборатории, чтобы следить за ходом опытов.
Жанна подошла к окну и выглянула на улицу, словно ожидала увидеть своего мужа.
– И вот сегодня на рассвете я пришла сюда, все ждала его, но ведь ясно, что даже духу его тут нет… Ты случайно не знаешь, куда он уходит?
Я почувствовала, как у меня холодеет кровь, хорошо, что Жанна по-прежнему смотрит в окно.
– Нет, – ответила я.
Жанна обернулась и стала вглядываться в меня.
– А ты знаешь, что ему предложили преподавать, пообещав двадцать тысяч франков в год, но он отказался?
Я знала об этом, равно как и о том, что Поль хочет продолжать научные исследования.
– Поможешь мне переубедить его, Мари? Тебя-то он послушает… – напирала она.
– Переубедить? Но для него так важна работа по изучению магнетизма… – начала я, но внезапно во рту пересохло.
– Важна? А известно ли тебе, Мари,
С этими словами Жанна направилась к двери, но обернулась и подлила масла в огонь:
– Как же я была глупа, решив, что ты поможешь мне. Все вы одинаковы – вы, прославленные ученые. Только и делаете, что думаете, думаете, думаете. Пусть другие решают проблемы! Где сейчас твои дочери? Кто заботится о них, Мари? Впрочем, прости меня. Такие мелочи, как воспитание детей, не должны волновать тебя.
Она вышла.
А через несколько секунд я услышала звонкую пощечину и возглас:
– Обманщик!
Я поспешила в соседнюю комнату и увидела на пороге Поля. Он стоял, прижав руку к щеке, словно пощечина обожгла его только что, между тем Жанна уже прошла через сад. Она скользила быстро и бесшумно, точно тень. Мне захотелось окликнуть ее, но я не стала. Просто смотрела, как она удалялась, а потом слилась с плотным потоком парижской улицы. Да и что я могла ей сказать, если бы окликнула?
Меня затянул водоворот странных переживаний. Страх? Гнев? Унижение? Тревога? Сложно понять.
Мужчина, с которым я провела ночь, поднял взгляд на меня, и мое сердце защемило от боли. У чувства вины, какое я испытывала, наверняка много причин, и в то мгновение я осознала одну из них: во взгляде Поля читалась лишь мука.
Мои дни расцветились новыми красками, я возродилась, словно окончательно выздоровела после долгой болезни.
Такое трудно утаивать. Когда я накрывала стол к завтраку для дочерей, мне хотелось петь, и когда спешила на привычный утренний поезд, отходивший без пяти восемь, – это был уже не просто путь на работу, но дорога к нежданно обретенной радости.
Наши с Полем свидания происходили каждый день, зачастую совсем короткие, почти как остановка в пути. Мы входили в широкий вестибюль дома номер пять по улице Банкье порознь, чтобы нас не приняли за пару.
Меня вполне могли узнать, и было бы опрометчиво недооценивать эту опасность, так что я опускала вуаль и просила кучера высадить меня подальше от дома Поля. Не стоило привлекать лишнего внимания.
И все же спустя некоторое время мне показалось, что консьержка стала узнавать во мне частую гостью. Когда я открывала тяжелую дверь и перешагивала порог дома, она даже не смотрела в мою сторону. И не провожала меня взглядом, когда я поднималась по лестнице.
По большому счету, рано или поздно все входит в привычку – и страх быть раскрытыми не исключение.
