Район Со, где я жила, меньше всего пострадал от наводнения. А Поль остался в лаборатории, сославшись на то, что нужно проследить, чтобы от воды ничего не пострадало.
Эжен Кюри, мой свекор, друг и верный помощник, перед Рождеством заболел воспалением легких, и его состояние ухудшилось спустя несколько дней после того наводнения. В эти недели я мало работала в лаборатории, почти все свое время посвящала Эжену и дочерям, особенно Ирен.
Я перетащила кровать Эжена в столовую и поставила рядом раскладушку для себя. Ночевала там до самого дня его кончины – 25 февраля 1910 года.
В то утро я увидела, как разбилось сердце Ирен.
На рассвете она появилась на пороге – как раз в тот миг, когда я складывала на груди руки ее деда.
Я усадила ее рядом с собой. Ирен уткнулась лицом мне в шею – как раньше, когда я укачивала ее совсем маленькой, и во мне поднялась отчаянная волна желания защитить ее, утешить.
Все эти годы Эжен и моя старшая дочь оберегали друг друга. Сперва, после смерти Пьера, Эжен наполнял светом и радостью ее дни, рассеивая мрак, а потом, когда болезнь стала съедать деда, Ирен заботилась о нем, помогая беречь силы. Я знала, до чего ей будет его не хватать, и подумала о том, что и мне теперь придется нелегко.
Я встала, взяла Ирен за руку и увела ее из столовой, куда вскоре должен был прийти врач, засвидетельствовать смерть, а потом Эжена начнут готовить к погребению.
Мы с ней сели рядом на скамейку, которую смастерил Эжен и поставил в саду среди своих любимых цветов.
– Мам, а ты тоже умрешь?
Я посмотрела на Ирен, и мое материнское сердце тоже раскололось от боли. Ответом могло стать только объятие, и именно в ту минуту я, прежде только и мечтавшая поскорее встретиться с Пьером за порогом жизни, начала дорожить своим существованием.
В день похорон дыхание Ирен было словно птица, трепетавшая в клетке легких. От начала до конца я крепко держала ее за руку. Когда могильщики подняли из мерзлой земли гроб Пьера, чтобы захоронить под ним его отца – и чтобы я после смерти покоилась рядом с мужем, – у меня перехватило дыхание.
Ирен высвободила руку и подошла к краю могилы. Я видела, как скривился в немом плаче ее рот и по лицу пробежала судорога. Она разрыдалась – так горько, что, казалось, под нами задрожала земля. Я подошла и крепко обняла ее. Дала ей платок и заправила волосы за уши, как делала всегда, если Ирен, проснувшись поздно, спускалась к завтраку непричесанной.
– Я буду скучать по тебе, grand-père[7], – прошептала она так тихо, что только я и услышала.
Тем же вечером Ирен слегла с сильной простудой. Посреди ночи она проснулась напуганная, вся в поту, ее тело сотрясалось от рыданий и кашля. Я легла рядом, прижавшись своей прохладной щекой к ее горячему лбу. До самого утра я не размыкала объятий в надежде, что страх, сдавивший ей грудь, уйдет – хотя бы от моей дочери.
В один из вечеров, когда день свалил всю свою усталость на плечи ночи, я решила побыть немного во дворе лаборатории. После смерти Эжена прошло чуть больше месяца, и у меня возникло ощущение, что окружающие звуки стали иными и переменился ветер. Сюда уже не доносились ребяческие голоса, словно все дети выросли.
– Ночь обещает быть тихой и ясной, еще более безмятежной, чем все предыдущие.
Обернувшись, я увидела в дверях Поля.
– Разве ты не едешь домой? – спросил он.
– Уже опоздала на последний поезд…
Поль взял меня за руку, и жар его ладони, опалив мне пальцы, разлился по всему телу, словно я была девчонкой.
– Если хочешь, располагайся в доме номер пять по улице Банкье, – предложил он мне.
Поль уже упоминал о своем временном пристанище, но подробностей я не знала. «Я снял эту квартиру, чтобы не возвращаться каждый раз к Жанне», – сказал он как-то раз Андре, и я невольно услышала, поскольку стояла рядом и заканчивала дистилляцию.
За несколько дней до этого Жанна в гневе явилась в лабораторию, Поль выбежал ей навстречу и отвел в сад, подальше от наших глаз. Он вернулся спустя несколько часов и до конца дня не проронил ни слова. Мы не стали навязываться.
Квартира, которую снял Поль, была маленькая, но уютная. И очень светлая, с большими окнами.
Стоя посреди комнаты, Поль смотрел на меня, словно под гипнозом, и на миг мне показалось, что передо мной Пьер. Те же глубокие глаза, решительный подбородок и губы, каждый миг готовые расцвести улыбкой. Он поцеловал меня так легко и невесомо, что я подумала, уж не почудилось ли мне. Я тихо отступила назад, чтобы вглядеться в его лицо. И увидела Поля.
Его дыхание было совсем рядом. Руки Поля легли мне на талию, и я почувствовала силу объятий. Наши губы встретились в реальности, платье соскользнуло с плеч на пол. Его кожа соприкасалась с моей. Я уже позабыла правила этой игры, да и не знала, нужны ли они.
Закрыв глаза, я услышала его хриплый голос:
– Мари, я тебя хочу.
Мы оказались на полу, и мои ноги обвились вокруг его тела. Мы исполняли этот танец в тесноте комнаты, а потом Поль оказался сверху, наши пальцы переплелись. Я приникла губами к его ключице, чтобы никто не услышал, как я теряю самообладание.
