Среди нас есть человек по имени Поль Ланжевен, с дозволения которого женщина, носящая его фамилию, мать его детей, втоптана в грязь. И хотя этот человек – профессор в Коллеж де Франс, он всего лишь жалкий подлец, негодяй и трус.
Так заявлял на страницах своей газеты Гюстав Тери, а дальше следовали наши с Полем письма. Все это побудило его рискнуть жизнью. Он решился на подобный шаг, чтобы отстоять свою мужскую честь, а вовсе не из-за любви, которую – если верить его словам – он питал ко мне.
И вдруг, все еще стоя посреди комнаты, я иначе взглянула на человека, в свою любовь к которому я верила – после смерти Пьера. Вспомнилось детство, когда мне было шесть или семь лет и отец водил меня смотреть на поезда, отходившие от перрона варшавского вокзала. Я садилась подле него на низкую каменную ограду и, болтая ногами, вслушивалась в его мягкий голос: отец говорил, что однажды я сяду на один из таких поездов и уеду, куда захочу.
Я и в самом деле села на такой поезд, и конечная станция была всегда одна – свобода. Я не сомневалась в этом.
Я снова посмотрела на Поля. У него раскраснелось лицо, и было ясно, что в его голове чередой бегут мысли. Он явно стремился восстановить справедливость, и это желание пробивалось наружу, однако оно совсем не походило на мое понимание справедливости. Я знала этого человека лишь поверхностно, увидела его убеждения только краем глаза – и сама же сбила себя с толку.
Все то, что я тогда проживала – интриги, клевета, дуэли, – не имело никакого отношения к моей жизни.
Я повернулась к Полю спиной, чтобы он не прочел на моем лице замешательства оттого, что раньше я не могла провести границу между реальностью и фантазией.
Невозможно, чтобы я когда-либо любила его по-настоящему – так, как любила Пьера.
Чуть погодя, оставшись одна, я снова села за большой стол на кухне у Маргариты и мысленным взором охватила все недавние события. И поняла, что для меня было важно лишь одно: чтобы мои дочери не увидели, как Поль вышел из этого дома.
Вечером я легла на кровать, закрыла глаза и стала слушать ветер и дождь, которые бились в окна, колотили по крыше и неистово метались вокруг нас. Потом я натянула на себя одеяло и стиснула в кулаке его край.
Эта буря, что бесновалась за окном, не могла длиться вечно – как и все остальное.
26 ноября 1911 года, в одиннадцать часов утра, Поль и Гюстав Тери сошлись в Венсенском лесу – парке на восточной окраине Парижа. Каждый, согласно правилам, пришел с врачом и секундантом.
Небо было серым, моросил назойливый дождь, готовый вот-вот превратиться в снег.
На следующий день в газетах появились статьи с подробнейшим изложением этого события, причем репортеры не преминули подчеркнуть утонченную элегантность Поля и его спутников, словно он хотел – если ему суждено быть убитым – преподнести себя в наилучшем виде.
Правила были простыми. Дуэлянты стреляли, стоя в двадцати пяти метрах друг от друга.
Оба соперника взяли пистолеты, заряженные секундантами, и стали ждать, пока секундант досчитает до трех и затем крикнет: «Огонь!»
Поль поднял руку и навел пистолет на противника, как будто бы в самом деле намеревался убить его, однако Гюстав Тери опустил свое оружие дулом в землю.
– Не хочу лишать Францию одного из ее славнейших ученых, – выкрикнул издатель L’Œuvre и зашагал прочь, так и не дав Полю Ланжевену публично поквитаться с ним за оскорбление.
Утром за моим окном подруги-горлицы жаловались на что-то друг другу, в комнату робко закрался солнечный свет – значит, дождь закончился. Я спустилась на кухню, Маргарита с Эмилем уже накрыли на стол к завтраку для нас с Броней и девочек.
Вскоре пришел Андре.
– Я съездил к тебе домой забрать почту. Среди писем было вот это – мне кажется, важное, – сказал он и протянул мне конверт.
За несколько дней до этого молодой ученый, который ненадолго остановился в Праге, выдвинул новаторскую теорию. Он сидел за письменным столом и просматривал свои записи, и его взгляд упал на страницу ежедневной газеты, где была опубликована статья о его коллеге Мари Кюри. Ученый знал ее. Когда-то ему довелось беседовать с этой талантливой женщиной и обменяться с ней интереснейшими наблюдениями. Он схватил газету и с величайшим изумлением прочел строки, автор которых – вместо того чтобы воспевать блистательные открытия, какими мир обязан Мари Кюри, – смаковал подробности скандальной любовной истории из ее частной жизни. Дочитав статью, молодой ученый долго мерил шагами комнату и в конце концов решил написать знаменитой ученой письмо, проявить свое участие и поддержать ее.
