От нахлынувших чувств я протянула ему обе руки.
– Можешь сделать мне одолжение?..
Андре подошел ко мне, и мы обнялись.
Вечером он предложил проводить меня домой. Я бы ни за что не согласилась, если б не переживала тогда самые тяжелые времена в своей жизни.
Когда мы вошли через калитку в сад, я заметила, что окна дома горят до странного ярко.
Андре лишь пожал плечами и пропустил меня вперед. Я ускорила шаг, готовая сражаться дальше, если это будет необходимо.
– Мари, поздравляем!
Я закрыла лицо руками. За столом меня ждали не только дочери и сестра. Маргарита Борель поспешила встать и обняла меня. А вслед за ней – Генриетта Перрен с мужем и Эмиль Борель. Андре закрыл дверь на улицу, так что дружеское тепло осталось внутри дома, расходясь кругами, словно на поверхности воды от брошенного камня.
Таким стало завершение этого безумного дня: большой шоколадный пирог и единомышленники за столом, сплотившиеся вокруг меня и даже не ведавшие, что происходило в нескольких километрах отсюда.
В редакции газеты Le Petit Journal Анри Буржуа только что отправил в печать заявление Жанны, где она утверждала, что разрушит планы всех тех, кто посмеет втоптать ее в грязь.
«Из достоверных источников нам известно, что сейчас разворачивается новый эпизод в сенсационной истории любви Кюри и Ланжевена, способный пролить свет на неизвестные ранее обстоятельства их связи» – на следующее утро эти строки прочтет весь мир.
Интервью было недвусмысленным. Жанна Ланжевен заявила, что ее муж Поль «тешился с любовницей у семейного очага», а в те годы это преследовалось французским законодательством.
– Она угрожает тебе, Мари, причем не имея никаких доказательств!
Воздух в нашем доме налился свинцовой тяжестью, мы словно задыхались. Броня, видимо, устала повторять одно и то же и бессильно опустилась на стул, отбросив газету. На ее лице словно сильнее залегли морщины.
– Все наши письма у нее.
При этих словах сестра сперва улыбнулась и, кажется, чуть не рассмеялась, но ее губы так и остались приоткрытыми от изумления. За окном погода менялась: зарядил осенний дождь, беспросветный и холодный.
– Кто-то проник в квартиру на улице Банкье и забрал наши письма.
Броня, насторожившись, подалась вперед и пристально посмотрела на меня.
Я почувствовала, что у меня даже кожу стянуло.
– Что было в этих письмах?
На миг мне показалось, что от ее вопроса я упаду со стула.
– Мари, что ты писала Полю?
– Я писала, что люблю его, – ответила я, словно проваливаясь в пропасть.
– А кроме этого?
– Что хочу его. И мне нравится заниматься с ним любовью… Тебе нужны подробности?
Я будто падала в пропасть и, казалось, вот-вот разобьюсь.
– Можно обойтись и без них, – отрезала она.
Броня, похоже, собрала все свое самообладание, стараясь не высказать напрямик того, что думала.
– Не бойся сказать мне все, что ты думаешь. Отныне ведь никто не стесняется говорить мне все в лицо, – поддела я ее.
Мое тело напоминало пробирку, наполненную взрывоопасным газом, как те, что мы использовали в лабораторных опытах: в любой миг может разлететься на осколки.
– Я думаю, что о некоторых вещах тебе не следовало писать.
– Так, значит, проблема в том, что я написала все это, а вовсе не в том, что письма украли? Ты можешь говорить мне все, не скрывая, но только не становись такой, как эта толпа.
У меня возникло ощущение, будто по спине бегут мурашки и одновременно ломит тело. Я встала.
– Я не такая, как они, и все-таки ты…
– Кто я? Женщина? И за это заслуживаю наказания?
– Нет, Мари! Ты Мария Склодовская. Ты приехала из Польши без гроша в кармане, а теперь возглавляешь научную лабораторию, преподаешь в Сорбонне и получила две Нобелевские премии, и мне досадно, что из-за одного только легкомыслия все эти заслуги пойдут прахом.
Я поставила чашки в раковину и, чтобы чем-то занять руки, принялась мыть их.
– Возвращайся вместе со мной в Польшу, – уговаривала меня Броня. – Твои девочки вырастут на родине, а правительство даст тебе средства на исследования…
Я попыталась напрячь каждую мышцу своего тела, какую только могла обнаружить, чтобы превратиться в неодушевленный предмет. Я знала, что найду в словах Брони зерно истины. В Варшаве меня ждет новая жизнь, и наладить ее будет нетрудно.
– Здесь Пьер. Я не могу бросить его, – ответила я.
– Если бы сейчас он был жив, то дал бы тебе тот же совет.
Я уловила, как у Брони дрогнул голос, словно она поняла, насколько нелепы ее слова.
– Если бы Пьер был жив, ничего этого не случилось бы.
О том, что происходило в последующие дни, тянувшиеся в странном безмолвии, я узнала только 23 ноября, когда газеты опубликовали наши письма.
В то утро на пороге нашего дома появились Маргарита Борель и Андре.
– Скорее собирайте чемоданы, – сказала мне Маргарита. – Оставаться здесь небезопасно.
Прочтя в прессе угрожающие заявления Жанны в мой адрес, которые она сделала на следующий день после моего дня рождения, пообещав стереть меня в порошок, Эмиль Борель и Жан Перрен явились к префекту Лепину и, воспользовавшись своим авторитетом, сообщили ему, что тревожатся за мою безопасность.
