Броня испытующе смотрела на меня, пока в дверь не постучали. Она пошла открыть. Я представила себе, как она, чуть толкнув дверь, через узкую щель берет письмо у почтальона и даже не благодарит его. Теперь мы не решались выйти наружу. Если у кого-то хватило дерзости написать прямо на нашей стене это оскорбление – причем никто не вмешался, – то, значит, нам может угрожать всякий, и мы чувствовали себя в опасности.
Броня передала мне конверт.
– Что там? – спросила она.
Я молчала. Сунув письмо обратно в конверт, я откусила кусок хлеба.
«Из-за скандала, в который я оказалась втянутой, шведская Академия просит меня не приезжать на вручение Нобелевской премии, чтобы избежать возможных неприятных последствий».
– Что? – воскликнула Броня.
Она схватила со стола письмо, чтобы прочесть самой, а у меня все не выходил из головы отец и те слова, которые он не уставал повторять нам в дни невзгод: «Родная культура – единственное, что никто и никогда не сможет у вас отнять».
Я встала и надела пальто. Намотала на шею шарф, подняв его выше подбородка и натянула перчатки.
– Ну и куда ты собралась?
– Хочу сказать им все, что я думаю.
– Мари, это слишком рискованно, и вдобавок сегодня…
– Сегодня всего лишь очередной день из тех, когда быть женщиной унизительно, а мужчиной – почетно…
Ветер свирепо свистел и уносил прочь слова, которые Броня произнесла мне вдогонку. Ветер сдул и всех тех, кто поносил меня и поджидал возле дома, однако от его ледяных порывов мне пришлось ускорить шаг, чтобы не замерзнуть.
Не поднимая глаз, я шагала по парижским мостовым и наконец оказалась возле дома номер 17 по улице Барбе-де-Жуи. Я вошла внутрь, меня усадили в просторной приемной, где я ждала, пока за мной не пришли и не проводили на второй этаж. Колени вдруг стали ватными, и, чтобы не упасть, мне пришлось прислониться к дверному косяку. Казалось, я лежала на рельсах, крепко привязанная, и прямо на меня несся поезд.
Август Юльденстольпе сидел за широким письменным столом и выглядел уже не таким высоким, каким я запомнила его после визита в мой дом, – а это было всего несколько дней назад. На стенах его кабинета, обитых коричневым штофом, висели картины с видами Парижа – ночного и при свете дня.
– Я предполагал, что вы придете.
– В письме вы просите меня не приезжать на вручение Нобелевской премии.
Сосредоточившись на стене за его спиной, я не отрывала от нее взгляда, чтобы только не оборвалось дыхание.
– Мы в полном замешательстве, мадам Кюри. С тех пор как разошлась весть о присуждении вам премии, на нас сыплются гневные упреки. Мы уже подготовили декларацию, в которой сказано, что вы решили не участвовать в церемонии награждения, пока конфликт не разрешится.
Слушая эту вопиющую несправедливость, я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Меня охватило безудержное желание бежать отсюда – к кому-нибудь, кто крепко обнял бы меня и сказал, что все будет хорошо, как делала моя мать. Я отвернулась к широкому окну; если бы я встала, то увидела бы Сену. В небе внезапно открылся просвет, облака расступились, и солнце коснулось лучом моего темного платья. Уверена, что это произошло не только в силу низкого атмосферного давления.
– Нобелевскую премию присудили мне за научную работу, за исследовательское чутье, а вовсе не за то, как я устраиваю свою частную жизнь.
– Вот уже несколько дней кряду пресса всего мира только и говорит, что о вашем безнравственном поведении.
Он сидел, сжав кулаки, и солнце отражалось в его серебристо-серых глазах.
– И все потому лишь, что я – женщина, – ответила я и встала. Посол опустил глаза и посмотрел на свои сжатые кулаки. – Попробуйте представить, что от премии отстранили всех ученых-мужчин, которые ведут себя безнравственно – давайте употребим ваше же собственное слово, – и сколько в таком случае останется нобелевских лауреатов?
Мне было безразлично, что он ответит. От негодования мне хотелось выбежать из кабинета, и так я и сделала. По большому счету, мне больше нечего было добавить к своим словам – кроме того, что я устала, безмерно устала.
Я дошла до набережной Сены и стала смотреть на быструю воду – может, так волнение утихнет. Потом я зашагала дальше, к лаборатории. Балки, которыми мы загородили окна, чтобы никто не мешал нам работать, были на месте. Коллеги по-прежнему занимались своими исследованиями, словно лаборатория – это особый мир, отдельный от мира снаружи.
Я жестом попросила Андре зайти ко мне в кабинет.
– Как ты?
– Так, словно меня пытались заковать в цепи.
– Чем тебе помочь?
– Вот, возьми.
Я стала открывать ящики письменного стола и доставать все свои блокноты.
– Здесь записано все. Результаты наших опытов и мои комментарии к ним.
– Мари…
– Андре, если со мной что-то случится, вы с Эллен продолжите работу, которую я вела.
– Они просто не посмеют…
– Они уже начали расправу, но я остаюсь собой, и никто лучше меня не знает, что без твоей помощи мне не удалось бы добиться того, чего я добилась… Ты самый бесценный друг, какого только можно представить. Пьер был прав.
– Он был прав, когда говорил и про тебя, Мари!
