Нет, он действительно торчал на веранде. Открытой. Сидел на верхней ступеньке лестницы. Чуть наклонившись вперёд, положив локти на колени, неподвижный, оцепеневший, будто действительно решивший замёрзнуть – в наказание себе или ей назло. Чтобы Илана прониклась сочувствием и простила.
Хорошо, она прониклась. Включила чайник, вернулась в холл, чтобы взять с дивана плед и самой надеть тёплый кардиган, дождалась, когда вскипит вода, налила горячий чай в большую чашку, вышла на веранду.
Глеб услышал, обернулся, глянул через плечо. Илана приблизилась, протянула ему чашку.
– Держи.
И пока передавала, случайно коснулась его пальцев. Те действительно оказались холодными, почти ледяными, и она поскорее укутала Глеба пледом. Он, держа чашку одной рукой, второй запахнулся поплотнее, тихо произнёс непослушными застывшими губами:
– Спасибо.
– Не за что, – откликнулась она и, не спрашивая, уселась рядом, сохранив расстояние, насколько позволила ширина лестницы.
Если бы не свет в доме, было бы совсем темно. Это же не город, который даже в самую глухую ночь мерцает электрическим сиянием – фонарей, окон, вывесок, проезжающих по улицам машин – насквозь пропитанный им. А здесь только несколько одиноких огней на берегу да бледное мерцание месяца на чернильном небе и его отражение в воде. И тишина, звонкая всеобъемлющая тишина, заполнившая мир целиком.
Они тоже молчали. Наверное, Глеб ждал, что Илана заговорит первой, расскажет, что сейчас между ними, и как будет дальше. Ведь только она могла это определить. Но пока не получалось. Она действительно не знала и, словно героиня известной книги, решив, что подумает об этом завтра.
Илана, не поворачиваясь, краем глаза глянула на мужа, устало вздохнула, наклонилась в его сторону, положила голову ему на плечо – просто потому что так было удобней и потому что она имела право.
Бархатная темнота ночи обволакивала, словно кошка, чуть ощутимым сквознячком мягко тёрлась о ноги, расслабляла и успокаивала, а Илана почти не спала прошлую ночь, а день оказался таким насыщенным, что вымотал до предела и физически, и морально. И она задремала. Или даже заснула. Крепко. Настолько что понятия не имела, много ли прошло времени, настолько, что никак не отреагировала, даже когда почувствовала сквозь сон, что Глеб шевельнулся, отстранился. Но она не завалилась на бок, оставшись без опоры, потому что её аккуратно придержали. А дальше, скорее всего, Глеб поднялся, нагнулся, подхватил её на руки.
Она осознавала это точно, хотя по-прежнему наполовину спала. И не планировала до конца просыпаться, потому что это приятно и уютно, когда тебя несут на руках, когда можно беззаботно приникнуть к широкой груди. И даже чувствовать себя надёжно, пока разум не очнулся, не напомнил. Ведь Глеб всё ещё её муж, по крайней мере по закону, и она может им пользоваться. Когда захочет и для чего захочет.
Поэтому, когда он положил её на кровать, Илана не стала выяснять, что он собирался делать дальше, вскинула руки, обвила ими его шею, не давая отодвинуться и распрямиться, надавила, заставляя наклониться ещё ниже, приблизиться к ней. Она и сама чуть приподнялась ему навстречу, нетерпеливо приоткрыла губы. А Глеб не стал противиться и возражать, накрыл их своими, поймав тихий вздох.
Раньше Илане казалось, она почувствует себя безмерно счастливой, когда проснётся в одной постели с мужем. Но в реальности оказалось всё наоборот, причём до противоположного. Она ощутила не счастье, а жгучий стыд. Открыла глаза, увидела рядом Глеба, и тут же опять зажмурилась, словно электрическим разрядом пронзённая этим самым стыдом, прогнавшим обжигающую волну по телу, до холодного пота, до судорожных вздохов.
Захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю. Что же она натворила вчера? Зачем? Зачем опять вцепилась в него, словно милостыню, выпросила ещё одну близость, прекрасно зная, что не нужна ему, что мечтает он не о ней.
Это насколько же надо впасть в отчаяние и обесценить себя, чтобы воровать предназначенные другой телесные ласки? Ей настолько страшно потерять Глеба, отказаться от него? Из-за этого она даже готова наплевать на самоуважение и гордость? Согласиться на объедки чужой страсти? Стать неравноценной заменой, нелепой заплаткой, прикрывающей дыру в душе.
А вдруг, пока был с ней, Глеб представлял вовсе не её?
Господи! Какая мерзость. Какое унижение. А в груди так тесно и душно, что даже дышать получается через раз. Илана села, сдавила ладонями виски, так что стало больно, потом откинула одеяло, торопливо соскользнула с края кровати, не осторожничая, не стараясь не разбудить. Но Глеб всё равно ничего не услышал, не почувствовал, по-прежнему безмятежно спал.
Илана затравленно оглянулась по сторонам. Они в его спальне, и это… это даже хорошо. Значит можно спокойно собраться.
