Нет, это был не сон.
В последний раз я ходила туда, когда мне было девять лет.
Интервью начиналось с этих слов – без какого-либо вступления. Вопросы то ли вырезали в процессе редактирования, то ли их никогда и не было.
На этом острове входы в пещеры узкие. В них еле может пролезть один человек, так что одного камня будет достаточно, чтобы скрыться от других. Но внутри они кажутся бесконечными. В 1948 году все жители одной деревни целиком укрылись в такой пещере.
И тут резко картинка сменяется лесом – его словно снимали с камеры, нацепленной на лоб. Всё пространство было заполонено огромными лиственными деревьями, сотрясавшимися на ветру. Их верхушки не давали солнечному свету пробиваться к земле, так что трава там не росла и внизу было темно, будто всегда вечерело. Огромные листья, свисающие с веток выпуклые корни, похожие на разбухшие суставы великанов, сдержанные узоры просочившегося солнечного света и скрипящая под ногами земля – всё сопровождало камеру.
Пещера, в которую мы ходили с отцом, была не такая большая. Там уместилось бы только человек десять.
Изображение возвращается к белой стене – на освещённом солнцем колене Инсон переплетены обе её руки. Какое-то время ветра не было, но как только он поднялся, ветки дерева зашевелились, будто длинные пустые рукава. Его тень, чётко отображаясь на стене, своей раскидистостью напоминала лист папоротника.
Я помню, что воздух там всегда был влажный. И что каждый раз, когда мы туда приходили, шёл дождь или снег. Сейчас мне кажется, что это не совпадение – отец, скорее всего, ходил туда из-за низкого давления, вот я и не помню, чтобы мы там были в ясную погоду. У некоторых людей ведь болят суставы или мышцы во время дождя и снегопада.
Голос сменился шёпотом.
«Спокойнее», – часто говорил отец, когда мы туда приходили.
Огромная тень, напоминавшая лист папоротника, поползла вверх по стене и беззвучно растворилась.
Это значит, что нужно задержать дыхание, не двигаться, не издавать ни звука.
Она расцепила руки и вновь крепко переплела пальцы.
Я помню, что через камень, перекрывавший вход, пробивался свет. И то, что отец снимал с себя плотный джемпер и надевал на меня. И что он прикладывал свою руку к моему лбу, хоть у меня и не было температуры, и тихим голосом говорил:
«Не болей. И хорошенечко запомни: в здоровом теле – здоровый дух!»
Когда я шёпотом его просила вернуться домой, он тихо, но решительно мне отвечал:
«Мы с тобой туда пойти не можем, доченька».
А когда я спрашивала его, как мне спать в таком холодном месте, он невнятно бормотал:
«Наступила ночь… Военная операция».
«Мама будет ждать».
Я почувствовала, что, произнося слово «мама», отец весь вздрогнул, будто по нему пробежался ток.
«А ведь я говорил идти с нами».
Я помню выражение его лица перед тем, как лучик света, пробивающийся через камень, погас – его глаза, уставившиеся на этот луч, и поседевшие волосы блистали, словно стеклянные бусы.
«Кто ж знал, что так будет… Чёрт ведь её заставишь ещё пойти… Надо было хотя б тебя спасти, ты ж ни в чём неповинный ребёночек наш».
