Я не прощаюсь полностью

На следующей фотографии каждый юноша надевает на себя жилет с изображением мишени и привязывает себя к дереву. На этой фотографии углы шире, чем на прошлой, и на расстоянии меньше пяти метров от них виднеются солдаты, целящиеся по мишеням в положении лёжа.

На последнем фото тела молодых парней извиваются. Связанные верёвкой туловища выскакивают вперёд, подбородки вонзаются в тело, головы откидываются назад, колени сжимаются, рты открываются.

У него был тихий голос. У отца.

Руки Инсон, сидящей на фоне белой стены, медленно передвигаются к её коленям – она всегда так делала, когда погружалась в мысли, ровно раскладывая их тыльной стороной вверх. Слившиеся воедино в тени ветки деревьев от дуновений ветра начали дёргаться и сначала разделились на две, а потом и на три тени. Словно поглаживающие стену руки, они каждую секунду волновались, меняя положение и форму.

Как-то раз мама сказала:

– Если б батюшка твой был мужественным, он бы мне никогда в душу не запал. Я его когда впервые увидела, он просто прелестно был красив. Толь от того, что он солнечного света не видал лет пятнадцать, толь от того, что кожа его была бледной, как поганка! Или манил меня своей отстранённостью от других – смахивал на восставшего из мёртвых. Казалось – стоит ему только взгляд бросить в сторону, как призраки двинутся по его повиновению.

Колени и руки Инсон исчезли из кадра, остался один лишь голос… Тени ветвей на белой стене, напоминая кнуты, стали волноваться ещё свирепее. Инсон стала говорить ещё тише, почти шёпотом.

Бывали дни, когда отец был сам не свой – он просто рассеянно сидел у стены – тогда мама звала меня к себе. Она подбирала и давала мне в руки где-то два кусочка сырого батата или огурцов, одну-две мандаринки и говорила:

– Отнеси это батюшке своему. Коль не возьмёт, впихай ему прям в рот.

Думаю, мама надеялась, что, поев, отец выйдет из своего гипноза. Иногда это действительно срабатывало – он брал из моих рук три мандарина и слегка смеялся. Казалось, будто он обитает в двух мирах одновременно. Словно одним глазом он смотрел на меня в нашем мире, а другим, сквозь призму реальности – даже во всепоглощающей тьме – на потусторонний свет.

Выключив свет в мастерской и закрыв за собой дверь, отворачиваюсь от мельком выглядывающих из-под непромокаемой накидки неровно подпиленных брёвен, и иду дальше. Лопату боком вкалываю в снег и, найдя свои следы к дому, иду по ним. Пройдя в коридор дома, стряхиваю с себя снег и запираю дверь – на случай, если кто-то проберётся через весь этот снег и ночь.

Присев на порог внутренней двери, чтобы снять обувь, я чувствую, как голова начинает кружиться, и падаю назад. Кладу свои голые ступни на взмокшие кроссовки и закрываю глаза. Под веками вспыхивают неровные контуры бесконечных снежных холмов, наполнивших мой день.

Ветер стонами пробирается в дверные щели – нижняя часть двери, громыхая, подёргивается, словно кто-то её пинает. У корня языка чувствуется кисловатый привкус. Аккуратно поворачиваясь на бок, я вздыхаю – если не двигаться, может, и не стошнит. Нужно дышать глубже и спокойнее.

Поднимаю своё тело, облокачиваясь о пол, бегу к раковине – не выдерживаю – меня начинает рвать. Я ничего не ела, поэтому из меня выходит только желудочный сок. Нужно выпить лекарство. Нужный препарат всегда лежит у меня на полке комода в моей квартире в Сеуле – но сейчас у меня его нет. Врач предупреждал меня, что при долгосрочном его применении могут быть последствия для сердца, но другие лекарства мне не помогали.

Дрожащими руками ставлю чайник на электрическую плиту. Выключая свет в коридоре, оставляю лишь тусклую лампу на кухонном столе – и только тогда замечаю снегопад за окном. Отражение кухни и наружный пейзаж встречаются воедино на оконном стекле. Поверх трепещущего на наружной стене мастерской края водонепроницаемой ткани и дерева с дрожащими ветками накладываются изображения стола из кедра и пустой клетки.