Я не успеваю закончить вопрос, а Ама уже начинает петь. Пока он сидит у меня на плече, я сажусь на корточки и начинаю раскапывать землю – у меня нет ни лопаты, ни мотыги. Я скребу оледеневшую землю голыми руками. Ломающиеся ногти и брызжущая кровь меня не останавливают. Но тут прерывается пение попугая – я поднимаю голову. И как тогда, когда я очнулась в канаве высохшей речки, во всепоглощающей тьме на мой лоб, губной желобок и губы падает мокрый снег.
Его удары пробуждают меня, и я осознаю, что это и не высохшая речка, и не двор, а комната Инсон. В промежутке между снами и реальностью я понимаю, что мне нужен тот лобзик, чтобы всё это от себя отогнать, чтобы всё это обошло меня стороной.
– Хорошо вам провести время, – шепчет мать Инсон мне на ушко. Её рука, что я держу в своих, такая же холодная и маленькая, как и мёртвый попугай.
Окна и дверь трещат с такой силой, будто они сейчас разорвутся на куски. Может, это ветер, а может, и правда кто-то пришёл. Может, они пришли за кем-то, чтобы заколоть и сжечь. Напялить одежду с изображением мишени, привязать к дереву – к тому, что размахивает своими рукавами-лезвиями.
Жар окутывает мой рассудок. Кажется, я пришла сюда за смертью.
Я пришла сюда изрезаться, исколоться, обмотать шею верёвкой и сгореть.
В этом доме, что развалится клубами дыма
И рухнет подле сложенных брёвен, напоминающих куски раздробленного великана.
Море отступает. Волны, ранее поднимавшиеся на высоту скал, освободили берег – всей своей мощью пятятся назад. На горизонте виднеется базальтовая пустыня. Возвышенности под морем, похожие на громоздкие могилы, отсвечивают чёрным. Тысячи не сумевших спокойно вместе уплыть рыб, ворочаясь, сверкают своей чешуёй. На скалистой поверхности разбросаны белые кости – то ли китов, то ли акул – потонувшие корабли, лоснящаяся арматура, износившиеся паруса с гниющими мачтами.
Море исчезло из поля зрения. «Это уже не остров», – подумала я, вглядываясь в горизонт чёрной пустыни.
Оглядываюсь. Поднимающиеся к заснеженным верхушкам гор склоны напоминают каркас веера. Все деревья окрасились в пепельный цвет, будто их жгли. Без листьев и веток, больше похожие на безмолвные колонны дымчатого оттенка, они опускают свой взгляд на чёрную пустыню.
«Что произошло?»
Я чувствовала, как что-то силой удерживает мои губы сомкнутыми, не давая раскрыть рот.
«Где все листья, ветки?»
Ответ, которого я боялась, застрял у меня в горле.
Пытаясь сглотнуть правду, я стискиваю зубы, мою шею накрывает боль, словно её разрывают резвящиеся птицы.
«Они все погибли».
Эта правда, раскрыв свой клюв и оголив когти, впилась в мой рот. Не в силах выплюнуть её, будто глотку мне забили ватой, я трясла своей головой.
Я не знаю, почему кошмары оставили меня. То ли я их поборола, то ли они, покромсав меня, прошли дальше. В какой-то момент под веками я видела только снег. После снегопада он скапливался и леденел.
Я лежала в просачивающемся сквозь веки сизом свете. Открыв глаза, я обращаю взгляд на окно на западе. Слабый до такой степени, что не откидывал чётких теней, свет тихо освещал комнату. Длинное чёрное пальто Инсон висело на стене с поникшими плечами, словно погрузившееся в мысли.
Кажется, жар спал. Больше не тошнит, мигрень утихла. Всё тело ослабло как после обезболивающего укола. Порезы под глазами больше не ныли от боли.
Протянув руку за матрас, ощупываю пол – холодный, как лёд. От выдоха в воздухе клубится пар. Опёршись на линолеум, поднимаю своё тело. Достаю из комода шерстяные носки и надеваю их, накидываю поверх дафлкота[34] увесистое пальто Инсон. Она носила его ещё в Сеуле – это то самое, к которому она изнутри пришила старый кардиган. На конце рукавов повылезали ворсинки, смахивавшие на капельки воды. В правом кармане оказались ещё не совсем высохшие мандариновые шкурки. Я застегнула пальто до шеи, ощущая при этом запах смолы.
Переступив порог прикрытой задвижной двери, выхожу в коридор. За стеклянным окном сизого оттенка виднеется падающий снег – казалось, будто это беззвучно падали тысячи птиц.
Стрелка нависших над холодильником часов указывала четыре часа. В четыре утра так светло быть не может, значит, сейчас четыре вечера.
В горле просохло.
