Не дав воде закипеть, я наливаю её себе в кружку – делаю один глоток, второй. Отчётливо ощущая распространяющееся по пищеводу тепло, я ложусь под раковиной. Выпрямившись на полу, делаю глубокий вдох. Переваливаюсь на бок, чтобы избежать возвращения тошноты.
С каждым медленным выдохом боль отступает, но возвращается на вдохе – чувствую, будто мои глазные яблоки режут изнутри. Бесконтрольно впадая в сон и потом просыпаясь от боли, я каждый раз вижу образ белых костей. Завершающей сценой в последнем фильме Инсон, без какого-либо контекста или объяснения, на протяжении целой минуты показывает ямы с останками сотен брошенных туда людей. Кости с поднятыми согнутыми коленями, с устаревшими повязками на спине, с резиновой обувью на их ступнях – они валяются внутри ям, похожих на борозды.
Поднимается температура, начинает дрожать тело, всё осязаемое холодеет. Каждый раз, когда кисти касается внутренняя часть пуховика, мне кажется, что её прорезает нож изо льда. Снимаю куртку, часы – отодвигаю к стене. Иду в ванную, подхожу к умывальнику, и меня снова рвёт – опять желудочный сок. Прополаскиваю рот и промываю руки мылом – руки, которыми я кутала тело попугая; которыми я рыла и выравнивала землю; которыми я утрамбовывала могильный холм. Плеснув в лицо горячей водой, чувствую, что раны снова открылись и из них начала сочиться кровь. Опираясь корпусом на раковину, я вглядываюсь в своё окровавленное лицо в зеркале.
Он был холодным.
Бормочу под нос, поправляя себя же.
Он был твёрд, словно камень.
Разлепляю губы, на взмокшем от крови лице беззвучно раскрывается мой рот.
Входные двери громыхают так, словно кто-то стучится. Выходящие во двор окна тоже потрескивают. На стеклянное отражение с домашней мебелью круговыми движениями накладывается падающий снег. Водонепроницаемая ткань, покрывающая брёвна, топорщится из-под верёвок, раздуваясь, подобно воздушным шарикам.
Лампа на кухонном столе дрогнула светом и отключилась. Кромешная тьма единовременно стирает пейзажи и в доме, и за его пределами. Вытянув руки, я на ощупь дохожу до коридора. Стены кажутся более далёкими, чем они должны быть. Нащупав выключатель коридорной лампы, поднимаю рычажок вверх – свет не включается.
Инсон говорила, что во время снегопада иногда отключают воду и электричество. И что в таких случаях нужно подождать пару дней, пока соответствующие службы не приедут это исправлять. А в такие оторванные от всех других домов, как её, приезжают в последнюю очередь.
Наверное, нужно набрать воды, пока её тоже не отключили. Снова вытянув руки, я иду на кухню. Открываю полку под раковиной и, пытаясь вспомнить недавно увиденное, нащупываю две кастрюли. Как только я ставлю их на таз для мытья посуды и стол, что-то падает на пол и разбивается. Скорее всего, это кружка, из которой я пила воду.
Наливая в кастрюлю воду из крана, я понимаю, что, если выключили свет, значит, перестал работать бойлер и вместе с ним отопление.
Мокрыми руками накрываю горящие глаза, пытаюсь дышать ровно и сажусь на корточки. Дождавшись, пока тошнота отступит, я собрала ладонями кусочки разбитой кружки в одну кучку и направилась в комнату Инсон.
В самой нижней полке комода я нахожу её свитер. Не разобрав ни его формы, ни его цвета, накидываю его поверх своего. Открыв шкаф с одеждой, достаю оттуда попавшееся под руку пальто. Судя по продолговатым пуговицам и покрытой ворсинками поверхности, это старый дафлкот. Застёгиваю все пуговицы, ложусь на матрас Инсон и закидываю на себя ватное одеяло в попытках победить озноб. Каждый раз, как слышится грохот двери или окна, я открываю глаза и думаю, пялясь в темноту, что если кто-то действительно придёт, то звуки будут другие. Скорее всего, постучатся и будут звать Инсон. Никто не станет долбиться в дверь так, будто хочет снести её с петель.
Каждый раз, когда сознание меня покидает, в разум прокрадывается отчётливый сон: я иду к умывальнику, держа двумя руками окутанного слоем тонкого льда попугая. Текущая из крана струя горячей воды в миг растворяет лед на его мордочке. Я надеюсь, что он раскроет свои блестящие глаза, распахнёт свой клювик.
Не успев окончиться, страшно и резко, словно впиваясь шилом в мозг, сон сменяется другим. Огромная оледеневшая сферическая Земля, грохоча, вращается. Когда-то бурлившие лавой материки обратились в лёд. А над поверхностью земли парят тысячи птиц – они больше никогда не смогут на неё приземлиться. Они спят в полёте. И всякий раз, внезапно отпрянувши от сна, они взмахивают крыльями, скользящими по воздуху, словно блестящие коньки.
