Когда она подняла трубку, ей показалось, что она увидела, как за окном что-то движется. Какого черта? Она наклонилась, чтобы открыть его. Для этого понадобились обе руки — оконная рама за долгие годы обзавелась толстым слоем краски. Она сунула телефон под подбородок и напряглась изо всех сил. Затрещав, рама уступила. Она высунула голову наружу и огляделась. Никого не было, лишь шелестели деревья, несмотря на отсутствие ветра.
— Марджи? В чем дело?
— Ничего особенного. Извини, я слегка отвлеклась.
— Так что насчет Гаспе?
Она прикинула, кто бы это мог быть. Может, это Шон или одна из ее сестер. Ну и подумаешь. Но почему-то ее пронизала дрожь.
— Поехать туда прямо сейчас? У нас же занятия!
— Ничего, мы вполне можем прогулять пару дней.
— Ты сроду не был прогульщиком.
— У каждого бывает свой первый раз.
Снаружи снова послышался какой-то шум, и она замерла. Внезапно она почувствовала себя обнаженной: правда, на ней были трусики и мизерная футболка, но разве это считается? Она мысленно попыталась опознать этот звук, но в голову ничего не приходило. Может быть, кто-то из ее сестричек бродил во сне. Но было не похоже, что хоть одна из них покидала свою комнату.
Звук шел снаружи. Определенно снаружи.
— Мардж?
— Да, я тут.
— А кажется, что ты за миллион миль.
— Мысли, понимаешь ли, в голову лезут.
— Что за мысли?
Ей хотелось оборвать этот разговор, но она хорошо знала Марка. Самый простой способ избавиться от него — внушить надежду и убедить, что ничего страшного не произошло. Когда со всем наконец было покончено, когда было принято решение о том, что произойдет с Райаном, Шоном и всем лагерем, у нее просто опустились руки. Может быть, думала она, ей следовало быть более решительной? А может, ей следует обратиться к врачу и с ним побеседовать обо всем? Ведь так частенько поступают люди, которые провели вместе целых пять лет, правда же?
В итоге рассказала ему о вчерашнем дне, нелепом письме отца, их склоках и так называемом голосовании. Умолчала лишь о диком количестве выпитого вместе с Шоном и Мэри вина, пока они сидели у камина, а Шон то и дело подкармливал умирающий огонь новыми поленьями. Однако и этого оказалось достаточно для того, чтобы Марк заявил — он немедленно прыгнет в свой десятилетний «Приус» и приедет в лагерь, что бы там не творилось, и пусть она твердит сколько влезет о том, что этого делать не нужно.
— Значит, ты проголосовала за то, что он невиновен, — сказал он, когда она закончила.
— Да.
— Но ведь это сделал именно он, разве не так?
— Наверняка никто не знает.
— Думаю, что кто-то все-таки знает.
Она пожевала кончики волос. От них несло рыбой и плохим вином. Боже, какое же ужасное похмелье. Не сказать, что в последние годы она помногу пила, но разве ей не было знакомо коварство алкоголя? Выпьешь утром полстакана — и разом побледнеют воспоминания о том, как ты нажралась прошлой ночью. Выпьешь вторую половину — и хочется налить еще — ты ждешь эту новую порцию, как объятий нового любовника.
— Может, и так.
— Вы ведь можете узнать точно. Знаешь, ведь можно прибегнуть к расследованию.
— Зачем?
— Тогда вы сможете окончательно определиться в своих решениях.
— Я со своим уже определилась.
— Тебе нужно как следует подумать. Может, ты его изменишь. В смысле, если Райан действительно виноват…
Она поморщилась, поглядев на себя в зеркало, висящее над обшарпанным комодом, так и не надев никакой одежды. Но, хотя она выглядела старой и потрепанной, в ее голове еще оставалось достаточно мозгов, чтобы понять, к чему он клонит. Ему никогда не нравился Райан, потому что Райан относился к тому сорту парней, которые наверняка постоянно издевались над Марком в школе. Но почему его так заботило, получит ли Райан свою часть лагеря или нет? Ведь на ее долю это никак не повлияет.
— Ты же хочешь, чтобы я продала свою часть, так?
Он молчал. На улице птицы распевали хвалу поднимающемуся солнцу, однако Марго так и хотелось захлопнуть окно.
— Господи Иисусе, Марк.
— Ты только подумай, что мы можем сделать с этими деньгами.
— Продать свою долю хочет Райан. А Шон — вовсе нет.
— Шон сделает все, о чем ты его попросишь.
Она положила трубку и уставилась на нее. Именно поэтому она не желала устраивать всякие там сходки и устраивать голосования. Поэтому и хотела, чтобы отец устроил все сам, а не поручал решать им. Но вместо этого они словно оказались в романе Агаты Кристи, вот только в энном радиусе не было никого похожего на Эркюля Пуаро. Да что там Пуаро — не было даже никого, кто хоть издали походил бы на капитана Гастингса.
А Марк продолжал вещать из динамика телефона.
— Ты можешь оставить преподавание…
Она зажала ладонью рот.
— Марк?
— Я тут.
— Марк? Я тебя не слышу!
— Да здесь я! Здесь!
— Сигнал… пропадает… я потом…
Она оборвала звонок. Но секунду спустя телефон опять заголосил.
