Я поднимаюсь вслед за Брайеном по лестнице на его крышу, а плечо все еще звенит, и я так хочу, чтобы эта лестница была в несколько десятков километров.
А потом нас окутывает аромат жасмина.
Бабушка Свитвайн говорила, что, если не хочешь выдать свои секреты, почуяв жасминовый запах ночью, надо затаить дыхание. И что полицейские имели бы больше успеха, если бы подносили к носам обвиняемых ветки с этими белыми трубчатыми цветами, вместо того чтобы подсоединять к ним детектор лжи. Я всерьез надеюсь, что эта часть ее бредятины – правда. Я хочу знать секреты Брайена.
Поднявшись, он достает из кармана фонарик и освещает дорогу к телескопу. Свет у него красный, а не белый, объясняет он, чтобы не испортить наше ночное зрение. Наше ночное зрение!
Он опускается на колени возле лежащего перед телескопом мешка, а я слушаю прибой, представляя себе, как все рыбы плывут через бесконечную ледяную тьму.
– Я бы не смог быть рыбой, – говорю я.
– Я тоже, – отвечает он, хотя ему мешает фонарик, который он держит в зубах, роясь в мешке обеими руками.
– Хотя, может, угрем, – продолжаю я, поражаясь тому, что я говорю вслух столько всего, что обычно держу при себе. – Знаешь, круто было бы, чтобы какие-то части тела были наэлектризованы, как у тебя волосы.
Через свет фонарика я слышу его приглушенный смех, и счастье простреливает меня насквозь. Я думаю, что все эти годы молчал лишь потому, что рядом не было Брайена, которому можно все это рассказать. Он достает из мешка книжку, встает, начинает листать, пока не находит то, что нужно. Затем подает ее мне и встает совсем рядом, чтобы посветить на страницу фонариком, который он уже снова взял в руку.
– Видишь, – говорит Брайен, – Близнецы.
Его волосы касаются моей щеки, шеи.
У меня такое чувство, какое бывает перед тем, как заплачешь.
– Вот эта звезда, – показывает Брайен, – это Кастор, а вот это – Поллукс. Это головы близнецов. – Он достает из кармана ручку и начинает рисовать, ручка светится в темноте. Круто.
И он проводит от звезд световые линии, пока не получаются две фигурки.
Я чувствую запах его шампуня, его пота. Я вдыхаю его глубоко и тихо.
– Они оба парни, – продолжает Брайен. – Кастор был смертным, а Поллукс – бессмертным.
Мальчики обычно становятся так близко друг к другу? Жаль, что я на такое раньше внимания не обращал. Я замечаю, что у меня дрожат пальцы, и я не уверен на сто процентов, что они не потянутся и не коснутся кожи его запястья или шеи, поэтому я в целях безопасности прячу их в тюрьму. И обхватываю ими его камень.
– Когда Кастор умер, – рассказывает он, – Поллукс так по нему скучал, что решил поделиться с ним своим бессмертием, и так они оба оказались в небе.
– Я бы тоже так сделал, – отвечаю я, – непременно.
– Да? Наверное, это только близнецам понятно, – говорит Брайен, неправильно меня поняв. – Хотя по тому смертельному маневру у окна такое даже нельзя было предположить. – Я чувствую, что краснею, потому что я ведь говорил о нем, блин, я готов поделиться бессмертием с ним.
Брайен склонился над телескопом, что-то настраивает.
– Считается, что по вине Близнецов случаются кораблекрушения, и вроде как они являлись морякам во время Огней святого Эльма. Ты знаешь, что это такое? – Он даже не ждет ответа, а сразу переключается в эйнштейновский режим. – Это погодное явление, когда за счет электричества начинает светиться плазма. Поскольку заряженные частицы разделяются и создают электрические поля, которые, в свою очередь, производят коронный разряд…
– Ухты!
Он смеется, но продолжает сыпать такими же непонятными словами. Но я схватываю самое основное: Близнецы делают так, чтобы все возгоралось. Брайен поворачивается и светит фонариком мне в лицо.
– Это просто невероятно, – подытоживает он. – Но такое действительно происходит, причем постоянно.
В нем словно целая пачка личностей. Этот вот Эйнштейн. Бесстрашный бог – метатель метеоров. Безумный хохотун. Топор! И есть другие, я это знаю. Скрытые. Более настоящие. Иначе почему его внутреннее лицо так обеспокоено?
Я выхватываю фонарик и свечу на него. Ветер треплет футболку у него на груди. Мне хочется разгладить эту рябь рукой, так хочется, что во рту пересохло.
И на этот раз не только я на него так пристально смотрю.
– Запах жасмина заставляет людей раскрывать секреты, – тихонько говорю я ему.
– А это жасмин? – уточняет он, взмахнув рукой.
Я киваю. Его лицо залито ярким светом. Это допрос.
– А почему ты решил, что у меня есть секреты? – Брайен скрещивает руки.
– Да у кого их нет?
– Тогда расскажи один из своих.
Я выбираю довольно безопасный, хотя достаточно сочный, чтобы подтолкнуть и его раскрыть что-нибудь достойное.
– Я шпионю за людьми.
– За кем именно?
– Да почти за всеми. Обычно я их рисую, но не всегда. Я прячусь на деревьях, в кустах или на крыше с биноклем, по-всякому.
