Я подарю тебе солнце полностью

Добравшись до пожарной лестницы – живая, – я принимаюсь тихонько, как мышка, лезть вверх, к яркому свету на площадке.

Что я делаю?

Но я делаю. Поднявшись до конца лестницы, я сажусь на четвереньки и, как краб, пробегаю под окнами. Потом снова встаю и, прижавшись к стене, заглядываю в ярко освещенную студию…

И вот они. Гиганты. Гигантские гиганты. Но не те, что на фотографиях. Пары. Огромные каменные создания напротив меня обнимаются, как на танцплощадке, словно застыли в движении. Хотя нет, они не обнимаются. Пока. Похоже на то, что каждый «мужчина» и каждая «женщина» рванули друг к другу, страстно, отчаянно, но, прежде чем они успели оказаться в объятиях друг друга, время остановилось.

Я ощущаю огромный прилив адреналина. Неудивительно, что фотограф журнала «Интервью» снял его с бейсбольной битой возле роденовского «Поцелуя». По сравнению с этим он такой тактичный и, блин, скучный…

Ход моих мыслей прерывается, когда в это огромное пространство врывается, словно его кожа едва удерживает водоворот его крови, Пьяный Игорь, только совершенно преображенный. Он побрился, помыл голову, надел рабочий халат, забрызганный глиной, как и бутылка с водой, которую он прижимает к губам. В биографии не было ни слова о том, что он работает с глиной. Он глотает так жадно, словно до этого скитался по пустыне с Моисеем, и, осушив бутылку до дна, выбрасывает ее в ведро.

Его словно к подключили к источнику питания.

К ядерному реактору.

Дамы и господа! Перед вами рок-звезда мира скульптуры.

Он направляется к начатой глиняной работе, стоящей посередине студии, и, когда до нее остается около метра, начинает медленно ходить вокруг нее кругами, словно хищник, охотящийся на дичь, а его глубокий грохочущий голос слышно даже через окно. Я смотрю на дверь, предположив, что за ним идет кто-то еще, кто-то, с кем он разговаривает, к примеру, тот англичанин, думаю я, и сердце дрожит, но никто к нему не выходит. Слов я разобрать не могу. Кажется, он говорит на испанском.

Может, у него тоже свои призраки. Это хорошо. Значит, есть что-то общее.

Он резко берется за скульптуру, от столь внезапного рывка у меня перехватывает дух. Судя по его движениям, он – укрощенный электропровод. Только теперь питание отключили, и он вжался лбом в живот своей скульптуры. Не в обиду будет сказано (опять же), но какой он придурок! Ухватившись своими ручищами за скульптуру по бокам, он вот так и стоит, не шевелится, словно молится, или слушает ее пульс, или совсем слетел с катушек. Затем я замечаю, как его руки начинают потихоньку двигаться вверх-вниз по поверхности, потихоньку смещая глину, которую бросает пригоршнями на пол, и при всем этом ни разу не поднимает голову, не смотрит на то, что делает. Он работает над скульптурой вслепую. Ничего себе.

Жалко, Ноа этого не видит. Или мама.

Через некоторое время он, как будто спотыкаясь, отходит, словно выводя самого себя из транса, достает из кармана халата пачку сигарет, зажигает и, опираясь на стоящий рядом стол, курит и смотрит на скульптуру, склоняя голову то влево, то вправо. Мне вспоминается его безумная биография. Его род в Колумбии занимался изготовлением надгробных плит, и он сам начал резать по камню в пять лет. Никто до этого не видел таких чудесных ангелов, каких делал он, и люди, которые жили рядом с кладбищами, где устанавливались его статуи, чтобы присматривать за умершими, уверяли, что слышат, как они поют по ночам, что их божественные голоса слышны даже в домах, в том числе и во сне. Начали ходить слухи, что этот мальчик – заколдованный или даже одержимый.

Я за последнее.

Когда этот человек входит в комнату, падают все стены. Мама, я согласна, так что мы возвращаемся к тому, откуда пришли. Как мне упросить его взять меня в ученики? В таком образе он куда страшнее Игоря.

Бросив сигарету на пол, скульптор делает большой глоток воды из стакана, стоящего на столе, и выплевывает ее на глину – фу! – а потом начинает яростно править увлажненный участок пальцами, на этот раз пристально глядя на это место. Он всецело поглощен, пьет, плюет, лепит, работая так, словно хочет вытащить из глины то, что ему нужно, прямо очень нужно. Со временем я начинаю замечать, как из глины проступают мужчина с женщиной – два тела, срощенные, как ветки.

Вот что значит выражать желание руками.

Я даже не знаю, сколько проходит времени, пока я и несколько огромных каменных пар наблюдаем за его работой, он проводит руками, с которых падает мокрая глина, по волосам, снова и снова, пока не перестает быть ясным, это он что-то делает из глины, или глина что-то делает из него.

Теперь рассвет, и я снова крадусь по пожарной лестнице Гильермо Гарсии.