Я подарю тебе солнце полностью

Я придерживаюсь своей стратегии «не сводить глаз с его ботинок», поэтому я не уверена, но предполагаю, что он меня уже не держит, ведь эти испанские тирады сопровождаются размашистыми жестами. Или, если это не его руки, значит, у меня прямо над головой летают птицы. Когда движение прекращается и поток испанского гнева иссякает, я собираюсь с духом, поднимаю голову, чтобы получить представление о том, с чем имею дело. И дело плохо. Он просто небоскреб, сейчас он сложил руки на груди и стоит в боевой позе, просто чудовищно возвышаясь надо мной и разглядывая меня, словно я какая-то невиданная форма жизни. Хотя тут кто бы говорил, потому что, блин, с такого расстояния кажется, что он только что вышел из болота. Он весь в глине, за исключением бороздок на щеках – от слез, и адского огня его зеленых глаз, которыми он меня сверлит.

– Ну и? – раздраженно говорит скульптор, словно уже задал какой-то вопрос, а я не ответила.

Я сглатываю:

– Простите. Я не хотела… – Э-э-э, а что дальше? Не хотела прыгать через забор, подниматься по пожарной лестнице и стать свидетелем вашего нервного срыва?

Я пытаюсь начать сначала:

– Я пришла вчера…

– Ты за мной всю ночь подсматривала? – ревет он. – Я тебе велел убираться, а ты возвращалась и следила за мной всю ночь?

Нет, не только щенков, он ест еще и миленьких жизнерадостных младенцев.

– Нет. Не всю ночь… – говорю я, и тут снова начинается, я даже заметить не успела. – Я хотела попроситься к вам в ученицы, стать подмастерьем, я бы делала что угодно, убирала бы, все, что потребуется, потому что мне очень надо сделать скульптуру. – Я смотрю ему в глаза. – Обязательно надо, и обязательно из камня, и на это много причин, они такие, что вы даже не поверите, и мой учитель, Сэнди, сказал, что сейчас резьбой по камню занимаетесь только вы, практически во всем мире… – Он что, только что улыбнулся? Хоть и едва заметно? – Но когда я пришла, вы были… даже не знаю, и да, велели убираться, и я послушалась, но вчера вернулась, решив попробовать попросить еще раз, но струсила, потому что, нуда, вы страшноватый, хотя, если честно, уф… вы ужасно страшный… – На этих словах его брови ползут вверх, и глина на лбу трескается. – Но как вы вчера ночью лепили, это было… – я пытаюсь как-то это назвать, но не приходит ни одного адекватного сравнения, – просто невероятно, невероятно, и тогда я подумала, что вы, наверное, не знаю, может, немного волшебник или типа того, потому что у меня в учебнике рассказывалось про ангелов, которых вы делали в детстве, и что вас считали заколдованным или даже одержимым, надеюсь, вы не обидитесь, а эта скульптура, ну, та, которую мне надо сделать, в общем, мне нужна помощь, вот именно такого рода, у меня есть представление, что я могу кое-что исправить, то есть если я ее изваяю, кое-кто наконец кое-что поймет, а для меня это очень важно, просто до жути важно, потому что она меня никогда не понимала, по сути-то, и за один поступок очень разозлилась… – Вдохнув, я добавляю: – И меня это очень расстраивает. – Я вздыхаю. – И у меня тоже все плохо. Вообще все. Я хотела вам сказать это еще в прошлый раз. Сэнди даже заставил меня ходить в школе к психологу, но она лишь посоветовала представлять себе лужайку… – До меня доходит, что я всё, так что я закрываю рот и жду санитаров, или кто там придет надевать на меня смирительную рубашку.

Я за прошедшие два года в общей сложности столько не наговорила.

Он подносит руку ко рту и продолжает внимательно меня рассматривать, но уже не столько, как будто я инопланетянка, а больше так, как смотрел вчера на скульптуру. К моему огромному облегчению, через некоторое время он говорит не «Я вызываю полицию», а «Выпьем кофе. Да? Мне не помешает перерывчик».

Я шагаю вслед за Гильермо Гарсией по темному пыльному коридору со множеством закрытых дверей, за которыми он держит на цепях всех остальных своих шестнадцатилетних учеников.

Я вдруг задумываюсь о том, что никто даже не знает, где я. Вдруг тот факт, что он произошел из рода могильщиков, перестает казаться таким уж достоинством.

Но я трижды говорю свое имя в зажатый кулак. Потом шесть раз. Девять, и на этом даже не останавливаюсь…

Он поворачивается ко мне, улыбается и тычет пальцем в воздух.

– Никто не варит такой хороший кофе, как Гильермо Гарсия.

Я тоже улыбаюсь. Это не особо похоже на поведение убийцы, но, возможно, он просто хочет, чтобы я расслабилась, хочет заманить в свое логово, как ведьма из сказки про Гензеля и Гретель.