Я подарю тебе солнце полностью

Добравшись до площадки, я снова проползаю под окнами, пробираясь на тот же наблюдательный пост, что и вчера, и чуть приподнимаюсь – минимально, чтобы заглянуть в студию… Он все еще там. Я почему-то знала, что так и будет. Он сидит на платформе спиной ко мне, голова повисла, все тело обмякло. Не переодевался. А спать хоть ложился? Скульптура, похоже, закончена – видимо, работал всю ночь, – но она совершенно не похожа на то, что было, когда я уходила. Это больше не обнявшиеся любовники. Теперь мужчина лежит на спине, а женщина с трудом старается вырваться из него, она лезет у него прямо из груди.

Это ужасно.

Потом я замечаю, что плечи у Гильермо Гарсии то поднимаются, то опускаются. Он плачет? И во мне, как в сообщающемся сосуде, вздымаются мрачные чувства. Я сглатываю, крепко сжимаю руками плечи. Я никогда не плачу.

Скульптора слышно даже через окно – его глубокие мрачные всхлипы, как будто он всасывает весь воздух из студии. Надо валить. Присев, чтобы ползти под окнами, я вспоминаю птичек удачи, которых накануне положила в карман. Они нужны ему. Так что я начинаю расставлять их на подоконнике и краем глаза замечаю быстрое движение. Он замахнулся рукой, и она летит к…

– Нет! – вскрикиваю я, не подумав, и сама ударяю кулаком по стеклу, чтобы его рука не достигла цели, не столкнула и не убила измученных любовников.

И прежде чем бежать к лестнице, я замечаю, что он смотрит на меня, и удивление на его лице сменяется яростью.

Я уже наполовину перелезла через забор, когда слышится скрип двери из фильма ужасов, как и в первый день, и краем глаза я замечаю его громадную фигуру. У меня есть два варианта. Рвануть в переулок, где меня поймают из засады, либо на тротуар, и бежать со всех ног. Да и выбора-то никакого нет, думаю я, приземляясь на ноги – фьють, – но потом спотыкаюсь и лечу вперед, так что меня ждало бы крайне неудачное падение лицом вниз, если бы меня железной хваткой не подхватила огромная рука и не помогла устоять на ногах.

– Спасибо, – слышу я собственный голос. Спасибо? – А то бы я сильно ударилась, – поясняю я его ногам, поспешно добавляя: – Вы не представляете, как часто после падений случаются повреждения мозга, а если бы это была лобная доля, то можно о себе просто-напросто забыть, попрощаться с собственным «я», и тут волей-неволей задумываешься – что вообще такое человек, если он может стать совершенно другим после удара по голове, а? – Уф, повезло, начало хорошее, меня поставили на ноги, а я принялась гнать пургу этим огромным, запачканным глиной ботинкам. – Если бы я могла решать, – продолжаю я, пребывая в каком-то доселе неизвестном мне режиме, – хотя мне такой возможности никогда не предлагают, я бы заставила всех людей с рождения до смерти носить титановые шлемы, хотя модникам с этим пришлось бы нелегко. Ведь в любой момент тебе что угодно может свалиться на голову. Вы об этом не задумывались? Например, пока вы на главной улице, ни о чем таком не подозревая, покупаете бублики, на втором этаже может отвалиться кондиционер… – Я перевожу дыхание. – Или кирпич. Летающих кирпичей, разумеется, следует побаиваться.

– Летающих кирпичей? – Тембр его голоса во многом похож на гром.

– Да, летающих кирпичей.

– Летающих кирпичей?

Он что, тупой?

– Ну да. Или, может, кокосов, если в тропиках живешь.

– Да ты с дуба рухнула.

– С вашего дуба, – тихонько отвечаю я. Головы я пока не поднимаю, думаю, так будет лучше.

Теперь из него извергаются лавины на испанском. Слово loca[3] прозвучало достаточное количество раз. Степень его гнева я бы оценила на десять. От него очень воняет, не в обиду будет сказано, но это просто очень потная обезьяна. Но ни нотки спиртного. Игоря сейчас нет, этот маньяк – рок-звезда.