– Что уронила?
– А, сережку.
Обе сережки у нее на месте. Она видит, что я это вижу.
– Другую, я хотела их сменить.
Я киваю, почти не сомневаясь, что она врет, почти не сомневаясь, что она меня увидела и попыталась спрятаться, и поэтому не удивилась, когда я подошел. Но зачем ей от меня прятаться?
– Зачем? – спрашиваю я.
– Что зачем? – переспрашивает она.
– Зачем сережки менять?
Нам нужен переводчик. Раньше нам с мамой он никогда не требовался.
Она вздыхает.
– Не знаю, просто так. Садись, мой любимый, – говорит она так, словно мы давно договорились, что она меня отсюда заберет.
Как это странно.
По дороге домой машина представляет собой коробку под напряжением, я тоже не знаю почему. Только через два перекрестка я задаю вопрос о том, что она делала в этом районе. Мама говорит, что на этой улице очень хорошая химчистка. И есть штук пять поближе, молча думаю я. Но мама все равно это слышит и продолжает объяснение:
– Бабушка это платье сшила для меня. Я его больше всего люблю. И хотела быть уверена, что оно окажется в надежных руках, в самых лучших, а эта химчистка лучшая. – Я принимаюсь высматривать розовую квитанцию, которые она обычно крепит к приборной панели, но не нахожу. Может, в сумке? Возможно, это правда.
Только еще через два перекрестка мама говорит то, что должна была сказать с самого начала:
– А ты далеко от дома оказался.
Я отвечаю, что пошел гулять и забрел сюда, поскольку не хочу рассказывать, что перелез через забор, поднялся по пожарной лестнице и подсматривал за одним гением, который явно дал мне понять, что мама ошибается насчет меня и моего таланта.
Видно, что она собирается продолжить расспрос, но тут лежащий у нее на коленях телефон начинает вибрировать. Она смотрит на номер и сбрасывает звонок.
– Это с работы, – говорит она, бросая взгляд в мою сторону.
Никогда прежде не видел, чтобы она так потела. Под желтой тканью в районе подмышек образовались такие большие круги, как у рабочих на стройке.
Когда мы проезжаем мимо студий ШИКа, она сжимает мою коленку.
– Уже скоро, – говорит мама.
И тут все становится ясно. Она за мной следила. Мама переживает за меня, потому что я вел себя как рак-отшельник. Никакого другого разумного объяснения нет. Она спряталась и соврала насчет химчистки, потому что не хотела признаваться, что она за мной шпионит и нарушает мои границы. Придумав это объяснение, я расслабляюсь.
Но лишь до тех пор, пока она не сворачивает на холме на втором повороте вместо третьего, и уже на вершине подъезжает к дому. Мама вылезает из машины и говорит:
– Ну, ты идешь? – И я смотрю на нее, выпучив глаза, и не могу в это поверить: она уже почти стоит у двери с ключом в руках и тут понимает, что собирается войти в чужой дом, где живет какая-то другая семья.
– Где я голову забыла? – говорит она, усаживаясь обратно в машину. Это могло бы, да и должно было, выглядеть смешно, но это не так. Что-то не так. Я чувствую это всем скелетом, но не понимаю, в чем же дело. И мотор она не заводит. Мы молча стоим перед чужим домом, смотрим на океан, где солнце уже проложило свой сияющий путь к горизонту. Выглядит он так, будто по воде рассыпаны звезды, и мне хочется по нему пройтись. Совершенно отстойно, что по воде мог ходить только Иисус. Я собираюсь поделиться этим с мамой, но замечаю, что машина наполнилась самой густой и самой тяжелой тоской из возможных, и мама не моя. Я даже не замечал, что ей настолько грустно. Может, поэтому она не заметила и нашего с Джуд развода.
– Мам? – У меня внезапно пересохло горло, и выходит, как будто я каркаю.
– Все наладится, – быстро и тихо отвечает она и заводит машину. – Не переживай, родной.
Я вспоминаю все ужасные события, которые произошли, когда мне в последний раз сказали не переживать, но все равно киваю.
Конец света начинается с дождя.
Сначала смывает сентябрь, потом октябрь. К ноябрю даже папа уже держаться не может, а это говорит о том, что в доме льет так же, как и на улице. Повсюду расставлены кастрюли, горшки и ведра.
– Кто же знал, что пора менять крышу? – снова бурчит себе под нос папа, словно мантру.
