Я смотрю в обе стороны улицы, тихо. Вдалеке лишь виднеется спина старой на вид женщины в ярком платье… кажется, вообще-то, что она парит в воздухе. Я моргаю – нет, все еще парит, и она как будто почему-то босиком. Она входит в небольшую церковь. Ну и фиг с ней. Когда за ней закрывается дверь, я перебегаю через дорогу, а потом быстро и легко, словно обезьяна, перелезаю через забор. Затем лечу по переулку, осторожно взбираюсь по лестнице, чтобы старый металл не скрипнул, и радуюсь тому, что неподалеку идет стройка, так что меня особо не будет слышно. Потом я быстро прохожу по площадке, заглядываю за угол и вдруг понимаю, что эти оглушительные звуки доносятся не со стройки, а со двора подо мной – там, кажется, только что случился апокалипсис, потому что, блин, офигеть: выглядит так, будто инопланетяне произвели химическую атаку на Землю. По всему двору раскиданы спасатели в защитных костюмах, масках и очках, они орудуют перфораторами и циркулярными пилами и то исчезают, то вновь показываются из вздымающихся белых облаков, накидываясь на каменные глыбы. Это студия по работе с камнем? А они – скульпторы? Что бы сказал Микеланджело? Я смотрю, смотрю, смотрю, а когда пыль садится, я замечаю, что в меня впилась пара огромных глаз.
У меня перехватывает дыхание. С той стороны двора на меня пялятся три громадных каменных монстра мужского пола.
И они
Моя бывшая сестра Джуд офигела бы. Мама тоже.
Мне надо подобраться к ним поближе, думаю я, и тут из здания выходит высокий темноволосый мужчина, прямо через стену, она поднята, как дверь в гараже. Он говорит по телефону с каким-то акцентом. Он запрокидывает голову, и он счастлив в превосходной степени, как будто ему сообщили, что отныне ему можно будет выбирать цвета для всех закатов, или что в спальне его ждет голый Брайен. Он уже буквально танцует с телефоном, а потом начинает смеяться, и в его смехе столько радости, как будто в воздух выпускают около миллиарда шариков. Наверное, это тот самый на всю голову тронутый скульптор, а эти до усрачки страшные гранитные монстры – его безумные скульптуры.
– Поскорее, – говорит он, и голос у него такой же громадный, как и он сам. – Поскорее, любовь моя. – После этого он целует два пальца и касается ими телефона, а потом убирает его в карман. Совершенно долдонский поступок, правда? Но когда он это делал, мне так не показалось, можете поверить. Теперь он стоит спиной ко двору и лицом к столбу, уперев в него лоб. Он улыбается бетону, как полнейший придурок, но я один все понимаю, потому что наблюдаю за ним из-под звезд. Он выглядит так, словно тоже готов отдать все десять пальцев. Через несколько минут он выныривает из своего забытья, и я впервые четко вижу его лицо. Нос у него, как перевернутый корабль, рот еще в три раза больше, челюсть и скулы массивные, как в броне, а глаза светятся всеми цветами радуги. Его лицо – как комната, забитая крупной мебелью. Мне тут же хочется его нарисовать. Он осматривает раскинувшуюся перед ним сцену апокалипсиса, а потом вскидывает руки, словно дирижер, и в этот же миг все электроинструменты смолкают.
Как и птицы, и проезжающие мимо машины. Честно говоря, я даже не слышу ни ветерка, ни жужжания мухи, ни слова из какого-нибудь разговора. Я не слышу
Он что, бог?
– Я часто говорю о храбрости, – начинает он. – И что резьба по камню – занятие не для трусов. Трусы работают с глиной, так?
Все спасатели хохочут.
Он делает паузу, чиркая о колонну спичкой. И она зажигается.
– Я говорю вам, в моей студии вы должны рисковать. – Отыскав за ухом сигарету, он закуривает. – Я говорю, не надо скромности. Я говорю вам делать выборы, ошибки, большие, страшные, безрассудные, просто перепортить все к чертям. Я говорю, что иначе никак.
Все согласно бормочут.
– Я это говорю, да, но все равно вижу, что очень многие из вас боятся резать камень. – Он принимается ходить, медленно, словно волк, это определенно то животное, которое он видит в зеркале. – Я вижу, что вы делаете. Когда вчера никого не осталось, я ходил от работы к работе. Вооружавшись перфораторами и пилами, вы, наверное, воображаете себя Рэмбо. Вы поднимаете много шума, много пыли, но мало кто из вас нашел хоть столько, – он сводит пальцы в щепотку, – от своей скульптуры. И сегодня все должно перемениться.
Он подходит к невысокой блондинке.
– Мелинда, можно?
– Конечно, – отвечает она. Даже отсюда видно, насколько она покраснела. Девушка совершенно однозначно в него влюблена. Я смотрю на лица остальных, собравшихся вокруг, пока не понимаю, что это можно сказать про каждого из них, независимо от пола.
После долгой затяжки скульптор бросает сигарету, едва только начатую, на землю, топчет. Улыбается Мелинде:
– Будем находить твою женщину, да?
