Хотя в результате длительных наблюдений я пришел к заключению, что на маму дождь не попадает. Я вижу, как она стоит на террасе и курит (обычно она не курит), как будто бы под невидимым зонтом, всегда с телефоном возле уха, она сама молчит, просто раскачивается из стороны в сторону и улыбается, словно в трубке играет музыка. Я вижу, как она напевает (обычно она не напевает) и перемещается по дому, и по улицам, и вверх по холму со звоном (обычно она не звенит) в этом своем новом цирковом наряде и с браслетами, она словно живет в собственных лучах солнца, в то время как все остальные вынуждены хвататься за мебель и стены, чтобы нас не смыло.
Я вижу ее за компьютером, когда она предположительно пишет книгу, но вместо этого мама смотрит в потолок, как будто на нем высыпали звезды.
Я вижу ее, и вижу, и вижу, но ее на самом деле не вижу.
К ней приходится обращаться по три раза, прежде чем она услышит. Когда я захожу в мамин кабинет, надо постучать по стене кулаком либо пнуть стул так, чтобы он пролетел по всей кухне, чтобы она хотя бы заметила, что тут кто-то есть.
Я вдруг начинаю волноваться, что как ее сюда занесло, так же может и унести.
Единственный способ вывести маму из такого состояния – это начать обсуждать мое портфолио для ШИКа, но поскольку мы с ней уже отобрали пять работ, которые я пишу маслом с мистером Грейди, то говорить уже практически не о чем до большой премьеры, а я к ней еще не готов. Я не хочу, чтобы она смотрела на картины до того, как они будут закончены. Но я уже близок. Я работаю над ними всю осень ежедневно во время обеденного перерыва и после уроков. Собеседования никакого не будет, поступление зависит практически всецело от представленных работ. Но после того, как я увидел набросок того скульптора, мне снова как заменили глаза. Теперь временами кажется, что я вижу звук, темно-зеленый воющий ветер, сильный малиновый стук дождя – и все эти цветозвуки кружат по моей комнате, пока я лежу в постели и думаю о Брайене. Когда я произношу его имя вслух: лазурь.
Что касается остальных новостей, с лета я вырос больше чем на восемь сантиметров. Если бы кто-то ко мне еще лез, я бы скинул его с планеты. Не вопрос. И голос у меня стал таким низким, что большая часть людей его даже не слышит. Но я им практически не пользуюсь, разве что иногда с Хезер. Мы с ней типа снова поладили, после того как ей начал нравиться какой-то другой мальчик. Пару раз я даже ходил бегать с ней и парой ее друзей из команды. Было ничего. Во время пробежки всем нормально, что ты молчишь.
Я превратился в очень тихого Кинг-Конга.
Но сегодня я очень обеспокоенный тихий Кинг-Конг. Я плетусь в гору со школы под проливным дождем, занятый единственной мыслью: что будет, когда Брайен вернется на рождественские каникулы и начнет проводить время с Джуд?
Я возвращаюсь домой, там, как обычно, никого нет. Джуд в последнее время дома подолгу вообще не бывает – она теперь после школы катается на доске под дождем с прочими говносерфингистами, а дома сидит за компом и чатится с Брайеном, он же Космонавт. Я еще пару раз видел их переписку. Один раз он пересказывал ей фильм, который мы ходили смотреть вместе, когда он схватил меня за руку! Меня чуть тут же не вырвало.
Иногда по ночам я пересаживаюсь к противоположной стене, но мне все равно хочется вырвать себе уши, чтобы не слышать очередных звонков входящих сообщений, заглушающих даже шум ее идиотской швейной машинки.
Я тучей плыву по дому, с меня капает вода, я, как обычно, опрокидываю ведро возле спальни Джуд, чтобы грязная вода залила ее пушистый белый ковер, надеясь при этом, что там заведется плесень, а потом захожу к себе и, к собственному удивлению, вижу на кровати папу.
Я как-то даже не поеживаюсь. Почему-то он в последнее время меня особо не достает. Он как будто бы выпил какое-то зелье, ну, или я. Или это из-за того, что я стал выше. Или потому, что у нас обоих жопа по жизни. Мне кажется, он маму тоже перестал видеть.
– В шторм попал? – спрашивает он. – Я такие дожди впервые вижу. Пора тебе ковчег строить, да?
В школе тоже часто так шутят. Я не против. Мне библейский Ной нравится. Он дожил почти до 950 лет. И спасся с животными. И всю жизнь начал заново: с чистого листа и бесконечного множества тюбиков с краской. Блин, да он крутейший.
– Ага, в самый разгар, – говорю я, хватаю со стула полотенце и начинаю вытирать голову, ожидая неизбежного комментария по поводу длины моих волос, но его нет.
Вместо этого я слышу вот что:
– Ты вырастешь выше меня.
– Думаешь? – От этой мысли у меня немедленно улучшается настроение. Я буду занимать больше пространства в помещении, чем отец.
