Примчавшиеся воспитатели мордобой, конечно, прекратили, но вот двух питерских пришлось срочно перевязывать – порезали их москвичи не то чтобы глубоко, но часто и кровищи натекло немало.
Дальше – хуже. Зачинщиками предполагались трое ребят постарше, но они дружно отпирались и показывали на мальца года на три младше. Что характерно, остальные москвичи тоже показали на мальца, но уже не так уверенно. И никого из педагогов это не насторожило до тех пор, пока ведомый в назначенную изолятором каморку приюта «зачинщик» не устроил форменную истерику – бросился с кулаками на воспитателя, а когда тот от неожиданности выпустил его, схватил стоявшую рядом с коридорной печкой кочергу. По счастью, воспитатель увернулся и сумел выхватить железяку, а то бы к двум порезанным добавился как бы не труп.
Вся эта история очень нехорошо пахла, и мне пришлось бросить другие дела и учинять форменное дознание. Следователь из меня так себе, поэтому я попросту позвонил Филиппову и попросил прислать дознавателя потолковее. Владимир Гаврилович приехал самолично – ну да, одно дело непонятный мужик Гришка и совсем другое укротитель великих князей, дуайен депутатского корпуса, глава общероссийской партии, владелец заводов, газет, пароходов и прочая, прочая, прочая… Ну или у главного сыскаря просто выдался относительно спокойный денек, и он решил размяться «на мяконьком».
Что и говорить, любо-дорого смотреть, как профессионалы работают. А и то, пришел толстый добрый дяденька и, пофыркивая в моржовые усы, никого не пугал, ни на кого не кричал, только ласково улыбался и кивал головой на каждый ответ. И черкал в книжечку. Меньше чем за час Филиппов опросил двадцать колонистов и выдал картинку – те самые трое старших москвичей. Они чем-то неуловимо отличались от остальных, только я никак не мог сообразить, чем. И на них дружно указывали питерские. А москвичи прятали глаза и в показаниях, что называется, путались. И только троица держалась уверенно, даже нагловато – ничего не знаем, никаких ножей нет, дрались голыми руками, а то чо они!
Владимир Гаврилович покивал, мимоходом послал сторожа колонии за ситным и колбасой, велел сообразить чайку и продолжил опросы. Принесенное велел подать в комнату, где сидели опрошенные – дело долгое, придется по второму заходу опрашивать, уже подробно, отпускать на обед никого не будут. Ну и продолжил, а через пять минут позвал меня, вышел из кабинета и тихо открыл дверь в комнату. Трое главных подозреваемых сгребли все съестное себе и сидели в уголке, кромсая твердую колбасу и ситный ножами. Ага, теми самыми, которых не было.
А я вдруг понял, что в них не так – одежда заметно лучше, чем у прочих. Рубахи поновее, пиджаки, сапоги вместо ботинок. Причем сапоги понтовые, гармошкой, со скрипом. Ну чисто деловые! И похожи на тех лиговских, с кем я уже сталкивался…
Не знаю, что на меня нашло, но свет буквально померк в глазах. Ах вы, суки, сидите, жрете, товарищей обираете?! Я рванулся в угол, зацепив по дороге пустой стул и вознося его над головой.
Двое замерли, а третий, наверное, вожак – у вожаков реакция быстрее – кинулся навстречу с ножом. Почти одновременно он получил стулом по башке и вспорол мне сюртук. Вот не будь на мне шелкового броника – сидеть мне на полу, ловить кишки…
Меня оттащили, троих, по команде Филиппова, уже вязали подоспевшие служители и городовые.
– Григорий Ефимович, с вами все в порядке? – прорезался обеспокоенный голос Шацкого. – Пройдемте, доктор пока еще здесь, он вас осмотрит.
– Господин Распутин! Разве можно вот так, на нож кидаться?! – Филиппов, прямо сказать, слегка взбледнул.
Я как в тумане позволил отвести себя в выбеленную комнатку, отведенную в колонии для больных. Сейчас там, перемотанные бинтами, сидели двое пострадавших и завершивший перевязку доктор. Он укоризненно посмотрел на меня, будто это я сам в себя ножом тыкал, но снова разложил свой саквояж и велел раздеваться. Я скинул сюртук, жилет, задрал рубаху…
– Вскользь прошло, – констатировал эскулап, осматривая царапину на боку. – Сейчас обработаю и все, ничего страшного.
Он вытащил запечатанную склянку с йодом, откупорил ее, мазнул мне ваткой по ребрам, оставив коричневую полосу, велел одеваться обратно и быстро откланялся.
Пока одевался – подбодрил мальчишек, дескать, вон, меня тоже покоцали, но ничо, жить будем. За одного битого – двух небитых дают. Да они и сами смотрели вполне жизнерадостно, даже задали вопрос:
– Григорий Ефимович, а чем это вас мазали?
– Как чем? Йодом! Вас ведь тоже?
А вот хрен. Выяснилось, что йод – заморский, цены немалой, и потому на пацанов его тратить не стали. Нарычав на Шацкого еще и по этому поводу, я велел так отличившуюся московскую колонию немедля раскассировать, а узнав, что она находится в опасной близости от Хитровки, перенести в другое место.
