– Один немец рисовал прадеда… – Николай достал золотой брегет из кармана, показал мне: – И ему были дарованы вот такие часы. Только с бриллиантами. Однако чиновники дворцового ведомства принесли Крюгеру только золотые часы, на которых не было ни одного бриллианта. Дед узнал об этом и сказал художнику: «Видите, как меня обкрадывают! Но если бы я захотел по закону наказать всех воров моей империи, для этого мало было бы всей Сибири, а Россия превратилась бы в такую же пустыню, как Сибирь».
– Не будет толку от твоих инициатив, Григорий, – грустно покачал головой Никса. – Мы же не в Европе живем, последний городовой и тот мзду тянет. Тут если запретить взятки – весь чиновничий аппарат встанет. Никто работать не будет.
– Я это слышал и в отношении Думы, – коротко ответил я. – Дескать, нельзя быдлу во власть, все испортит. Крестьянин должен пахать, купец торговать… ну вы поняли.
– Социальный прогресс возможен, – примирительно произнес Головин. – Ваше величество, главы фракций хотят вам засвидетельствовать свое почтение. Если возможно…
– Да, пойдемте обратно в зал. – Царь встал, допил настойку. – Я еще не осмотрел пневмопровод.
Огромная куча дерьма. Коричневая. Дурно пахнущая. Лежала у меня на рабочем столе. Принес ее не кто-нибудь, а лично Филиппов – глава сыскной полиции Питера. Спокойно дождался своей очереди в приемной, положил мне на стол докладную записку из МВД. За подписью Зубатова. В которой министр просил снять депутатскую неприкосновенность с господина Кузнецова Ивана Ивановича.
Я посмотрел справку, которая была приколота к записке. Из крестьян Смоленской губернии. Окончил земскую школу. С четырнадцати лет три года был учеником в московской столярной мастерской. С семнадцати до девятнадцати лет жил в родной деревне, где занимался сельским хозяйством вместе с родителями. Потом работал столяром на Балтийском судостроительном заводе в Санкт-Петербурге. В течение четырех лет отбывал воинскую повинность, служил в пехоте. В ноябре 1905 года вернулся в родную деревню, а уже в апреле 1906-го избран от кадетов (!) в Государственную думу первого созыва от съезда уполномоченных волостей Смоленской губернии. Попал под репрессии как подписант Выборгского воззвания. В седьмом году амнистирован, после чего вступил… да что за… в «Небесную Россию»…
– Оля! – от моего крика задрожали стены.
Испуганная Лохтина забежала в кабинет, уставилась на меня коровьими глазами.
– Срочно мне личное дело Кузнецова. Ивана.
– Это который смоленский?.. Из крестьян?
В отличие от меня, Лохтина помнила поименно всех небесников, что прошли в третью Думу.
– Ага, он.
– Натворил что? – Ольги испуганно посмотрела на невозмутимого Филиппова.
– Подломил банковскую кассу на Литейном, – я, не стесняясь секретарши, матерно выругался.
Нет… ну почему сейчас?! У меня на носу – инспекция крепостей, потом важный визит в Европу. С немцами все висит на волоске!
– Владимир Гаврилович! – Лохтина не спешила уходить из кабинета. Плотно закрыла дверь, встала позади меня. Успокаивающе положила руку на плечо. – Да что случилось-то?
Много чего писали про распутинских баб. А вот то, что они вили веревки из старца – ни слова. А это правда! Что Елена, что Танеева, теперь вот обратно Лохтина. Да, болеют за дело, да, заботливые… А кто-то ведь должен идти искать личное дело Кузнецова!
– Григорий Ефимович, да чего ты всполошился-то? – Филиппов достал портсигар, вопросительно на меня посмотрел.
Я кивнул:
– Кури.
– Ну появилась у тебя черная овца в стаде, так и стадо большое! Всех не упомнишь. Я узнавал – сто восемьдесят два депутата в Думе от небесников.
– Уже меньше. Булгаков увел семерых, и вот теперь это… – я вчитался в записку.
У Кузнецова в Питере оказалась целая шайка, свой наводчик, специалист-медвежатник по сейфам и взломам, двое валетов на шухере.
– Но зачем?! – я покрутил головой, разминая шею. Нежные руки Ольги тут же принялись массировать мне плечи.
Филиппов, глядя на это, только крякнул. Затянулся сигаретой, дым поплыл по кабинету.
– Оля, открой окно пошире… – я бросил записку на стол, задумался. – И принеси наконец личное дело Кузнецова.
Лохтина ушла, Филиппов курил, разглядывая меня.
– Тебе сколько лет, Григорий Ефимович?
– Тридцать девять. Скоро сорок.
– Плохая дата.
– Почему?
– Так по Библии через сорок дней после смерти душа покидает землю и возносится на небо.
– А еще потоп длился сорок дней… – я тяжело вздохнул. – Дело говори, Владимир Гаврилович! Винишь меня?
– Ни боже мой! – Филиппов прижал руку к сердцу. – Встаем утром и благодарим тебя, Григорий Ефимович. Засыпаем – обратно славим. Содержание сыскарям поднял, открыл эти кабинеты дика… дикло…
– Дактилоскопии.
– И сыскные собаки. Раньше только в двух центральных околотках были. Все денег нет, денег нет… А теперь служебное животное в каждой бригаде. Какое происшествие – выезжает сразу три сыскаря. Один пальцы снимает, другой собакой ищет. Кстати, Кузнецова так и нашли – один из «валетов» каблук от сапога потерял. Сначала выследили его, потом всю шайку.
– Ну и где он?..
