– А без выкрутасов этих мы левых не обойдем, неизбежно это. Времена новые наступают, а с ними и новые идеи. Вон, даже Бисмарк немецкий как свои реформы называл? Прикладное христианство и государственный социализм. И куда как хорошо у него получилось.
Столыпин барабанил торцом карандаша по бумагам на столе и через несколько секунд выдал:
– Нет, утопия это. Все разделить, всем поровну…
– Как сказано в Деяниях апостолов, «все же верующие были вместе и имели всё общее: и продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого». Но люди все разные, равнять не выйдет, а вот делить справедливее можно. А насчет утопии… – А, была не была, бахну тяжелым! – Так лет триста лет назад никто и помыслить не мог, чтобы торговые мужики в своем собрании все дела страны решали и даже воле монарха перечить смели. Утопией считали. А сейчас, глянь, не только во Франции или Америке, но и в самой Англии парламенты и сенаты. И никто уже утопией не считает.
– Ты бы знал, какой кровью они это оплатили! – Столыпин бросил наконец карандаш и глянул на часы.
– Так и мы не меньшей, раны еще не зажили.
– Ладно, – недовольно отмахнулся Столыпин, – подумаю. А сейчас извини, дела.
– Едет!
В кабинет без спроса ворвался Димка, подскочил к окну:
– Вона!
Гучков, что сидел у меня, вскинулся от подобного нарушения этикета, попытался взять сына за ухо. Бесполезно. Тот легко увернулся, кинулся к двери. Но там насмерть встала Лохтина:
– Сколько раз я тебе говорила?! Что за безобразия ты творишь?
Ухо сорванца оказалось в крепких руках, Димона под завывания потащили в приемную. Я подошел к окну и увидел целый кортеж, который подруливал к Таврическому. Точнее пытался. Ибо мостовая перед дворцом была разбомблена рабочими – после моего стопятисотого напоминания Головин наконец озаботился созданием нормальной парковки у Думы и дал команду хозяйственникам.
– Кто едет-то?
Рядом встал Гучков, ахнул:
– Его императорское величество!
Я выматерился про себя. Вот нормально предупредить нельзя? Мотивацию Николая я вполне отчетливо понимал – после Ладоги и закладки канала Никса понял, что парламентаризм работает. Шестеренки государства не перестают вертеться, бюджет верстается, казначейство оплачивает расходы, налоговики собирают подати. Финляндию мы скрутили в бараний рог – всего за два месяца. Быстрый ввод войск, аресты зачинщиков, торговля с элитой на предмет экономических преференций. Не таких, чтобы создавало напряженность с русским населением, а косвенных. Инвестиции в создание железной дороги, первая крупная ТЭС на угле рядом с Хельсинки, еще ряд выгодных начинаний. Волнения быстро сошли на нет, и наша быстрота впечатлила Польшу – там даже не рыпнулись. Оказывается, можно договариваться. В Питер зачастили польские тузы, пошел нормальный процесс выпрашивания денег, лоббизма.
И царь смирился. И даже не просто смирился, а увлекся Думой. Изучил регламент работы, потребовал документы из комиссий. Предложил, как английская королева – открывать и закрывать сессии парламента. А сегодня вон аж внезапно пожаловал к нам в гости.
Всей думской толпой мы пошли встречать помазанника. Прибыл он не один – в компании министра двора и великого князя Петра Николаевича. Последний заинтересовался нашим пневматическим документопроводом, что сейчас монтировали английские специалисты в Таврическом. Инженера я тут же сплавил капитану, который отвечал за этот проект, сам же повел Никсу в зал заседаний.
Думцы встретили царя аплодисментами, пресса защелкала фотографическими аппаратами, засверкала магниевыми вспышками. Народ на балконе тоже возбудился – пришли поглазеть на скучное заседание, а тут такое развлечение!
– Нужна приветственная речь от Думы! – шепнул мне на ухо Головин. – Григорий Ефимович, я знаю, ты не особо любишь выступать с трибуны, но тут ситуация безвыходная!
Безвыходная она была и для меня. Почти. Я кивнул Димке, подзывая его к себе:
– Мухой ко мне в кабинет. На рабочем столе синяя папка. Одна нога здесь, другая там.
Эх, не для этого я готовил свою речь думцам. И уж точно не в присутствии царя. Но другого случая не будет!
– Что же это у вас тут такая красивая ваза стоит? – Николай заглянул за барьерчик. – Да она еще и деньгами набита.
– Ежели кто из думцев матерное скажет – кладет рубль. Не пороть же таких важных господ…
Царь со свитой засмеялись, а я медленным шагом отправился на трибуну. Налил воды из графина. Пока пил, шум в зале стих, на галерке народ тоже подуспокоился.
– Ваше императорское величество, господа думцы! – я глубоко вздохнул, бросился с головой в омут. – Долго думал я, в чем корень наших бед. Отчего в обществе множится несправедливость, нарастает страх и ложь. И вот что я понял. Главное в судьбе страны – это честные граждане.
Головин мне сделал страшные глаза – мол, где приветственная речь?! Будет вам. Сейчас все будет!
– Как во времена древних, сейчас нужны праведники, чтобы спасти Россию. Разве на армию нашу и страну нашу не пало более огненных туч, чем на Хананейские города?!
