Док вновь нервно забегал глазами по полу, обдумывая подходящие слова. Да, я уже могла догадаться, каков ответ. Я видела его в глазах Эрнхардта. Просто отказывалась верить. Отказывалась терять надежду.
— Где вы… Где вы в последний раз виделись с ней? — вдруг зачем-то уточнил мужчина.
— В этом гребаном лагере.
— Как девочка себя чувствовала?
— Напилась. Хотела накуриться, но я отобрала у нее косяк. Плакала. Очень много плакала.
— Что было потом? Она была с тобой?
Я замялась.
— Нет… Она… Я оставила ее, — вздохнула я, ощущая на совести огромный груз.
И тяжестью он мог сравниться с горечью от моего первого убийства… Лицо Эрнхардта приняло серьезность, он промолчал. Я же в ступоре продолжила смотреть себе под ноги, тяжело дыша.
«Я оставила ее. Я оставила ее. Я оставила ее…»
— Бедная девочка…
— Ее заставляли делать ужасные вещи эти гребаные ублюдки… — произнесла я, сложив руки на груди и отрешенно смотря в одну точку.
Доктор кивнул, внимательно слушая.
— Она… Совсем недавно узнала о смерти любимого. С того дня в ней что-то сломалось: она перестала быть такой, какой была раньше. Силы и стойкость пропали, на их место пришли только гнев и страдание…
— У нее были проблемы с наркотиками? — док старался говорить успокаивающе тихо.
На время он перестал казаться тем пожилым и двинутым торчком, кем он являлся на самом деле. В тот момент Алек был в действительности похож на врача, которому было доверено сообщить неутешительные новости о своем пациенте.
— Я не знаю… Не знаю подробностей ее личной жизни. Она любила выпить, и много… Курила, но простые сигареты. Наркотики до приезда на остров не употребляла, я не замечала за ней этого. Я… — я глубоко вздохнула и выдержала паузу, чтобы ком в горле не вырвался наружу вместе со слезами. — Уверена, что ее накачали. И что этот раз — не исключение, — ну вот, глаза намокли.
Сквозь пелену слез, которые я упорно сдерживала, я смотрела в глаза расплывчатого силуэта старика и даже не могла разглядеть эмоций на его бледном морщинистом лице.
— Боюсь, мэм… Что она сама, — замялся док, но все же утвердительно кивнул головой.
— Нет, нет, нет… — горько усмехнувшись, я быстро отвернулась, чтобы сморгнуть и стереть горячую слезу со щеки. — Я же… Я же говорила ей… Господи… Я же говорила ей, что найду выход, что помогу нам сбежать…
Сердце бешено заколотилось, требуя выброса энергии. Я растерянно зашагала из стороны в сторону, прижимая дрожащую ладонь то к губам, то ко лбу, то зарывалась пальцами в волосы и сжимала виски. Я чувствовала себя настолько беспомощной, что хотелось провалиться под землю.
— Я пыталась ее утешить, док! Донести, что придумаю что-нибудь! Что вытащу нас из этой задницы! Но у меня не вышло… Я не хотела оставлять ее. Я просто… Просто не знала, что делать дальше… Я блять не могу знать все…
Я не узнавала собственный голос: слишком высокий, слишком охрипший и слишком отчаянный, граничащий с паникой, с истерикой.
— Вы не могли ей ничем помочь, мэм…
— Скажите прямо, док! — негромко, но твердо произнесла я, вставая напротив стола, по обратную сторону которого стоял сгорбившийся алхимик. — Я хочу это услышать, а не мучить себя догадками.
Эрнхард вздохнул и посмотрел на меня печальный взглядом.
— Девочка покинула нас час назад.
Я встала, как вкопанная, подрагивали только колени и кисти рук, которые я с силой сжала: если бы я знала, как будут звучать эти слова, то предпочла бы не просить дока произносить их. Слезы вдруг высохли сами собой, но это не помешало дыханию сбиться и зазвучать громке обычного.
Во мне что-то оборвалось.
Словно в один миг жизнь перестала иметь значение. Словно в один миг я потеряла все то, ради чего была готова бороться. Все вокруг замерло, затихло и опустилось на дно, где слышится только противный гул воды в ушах, а в глазах темнеет от непроглядного далекого света, удаляющегося от меня с каждым метром, которым я отправляюсь ко дну Марианской впадины. Я не могла отвести нечитаемый взгляд от глаз Эрнхарда: я читала в них его роковые слова снова и снова, насилуя свой разум, свое терпение и самообладание.
«— Не плачь. Здесь в этом нет смысла,» — и вновь голос Монтенегро в моей голове, от чего сердце наполняется не столько болью, сколько ненавистью.
«Это все ты… Это все ТЫ!» — мысленно обратилась я к пирату, мечтая только об одном.
Отомстить.
— Она… Она не мучилась? — я попыталась придать хотя бы долю уверенности дрогнувшему голосу, что не увенчалось успехом.
— Не мучилась, девочка. Не мучилась, — успокаивающе закивал док.
Поджав искусанные губы, я сдержанно кивнула и набрала больше воздуха в легкие. Мне нужно было время на то, чтобы осознать это все, не то что принять и смириться. Осознать, что я больше не увижу подругу, не услышу ее смех и не обниму ее, когда мне или ей станет плохо. Ее нет. И это гребаный факт.
«Ее забрал этот остров. ЭТОТ ЕБАНЫЙ ОСТРОВ. Чертов остров и его люди! Чертов Ваас! Они забрали ее у меня, у ее семьи, ее друзей, ее будущего. Они забрали ее жизнь… Ненавижу. Как же я ненавижу этот остров!»
