— Не, amiga, я вовсе не сексист. И я не ненавижу женщин… — усмехнулся пират и вновь обернулся к окну, когда с улицы донесся гогот его подчиненных. — Я ненавижу всех людей. Этому есть термин, а?
С улицы доносились голоса пиратов и лай псов. Играла музыка: классическая, мать ее, музыка. Кто это был: Бетховен? Моцарт? Я не разбираюсь… Но что-то было в ней такое несвойственное всем этим людям и одновременно что-то очень близкое им. В особенности Ваасу. С минуту мы просто молчали, даже не смотря друг на друга. Пират курил, глядя на улицу, я же комкала между пальцев белую простыню. Каждый думал о чем-то своем…
— Так что насчет твоей сестры? — подала голос я. — Раз ты считаешь всех женщин такими однотипными, то чем она отличается от нас?
Ваас ненадолго задумался.
— Знаешь, Mary, я скажу тебе чем. Она — полная противоположность тебя, — снисходительно улыбнулся пират, разворачиваясь ко мне.
Я непонимающе подняла бровь: было по правде интересно послушать про семью Монтенегро, пока он был настроен говорить о ней, ведь пират далеко не всегда откровенничал ни со мной, ни с кем бы то ни было еще.
— Я знаю все твои действия наперед, принцесса, ведь ты очень предсказуема, а вот она — нет — это раз. Я всегда знаю, что ты чувствуешь, как бы ты ни пыталась это скрыть, в особенности твой страх. Я вычислю его даже с закрытыми глазами, amiga. Моя же сестра отлично блять прячет свои эмоции за маской. С самого, мать его, детства я так и не смог научиться читать ложь в ее глазах — это два. Ну а три: я верчу тобой, как мне это угодно, заставляю тебя делать то, что нужно мне. Но ее — не заставит никто, Mary. Никто, даже я… А знаешь почему все так вышло, Mary?
Он дал мне несколько секунд на размышления.
— Потому что в отличие от нее ты не освободилась от гребаной любви, amiga. Ты слаба. Ты просто белая засранка с материка, выросшая в окружении любви и нежности блять, не знающая ни боли, ни чувства предательства. Ты не знаешь, что такое жизнь, реальная, сука, жизнь.
Внутри что-то кольнуло в самое сердце. Было обидно слышать такие слова от чужого человека, ведь мужчина и понятия не имел о том, какой на самом деле была моя жизнь до приезда на Рук Айленд…
Но я промолчала, не стала идти на контакт. Ведь если за столько лет я даже самой близкой подруге не решилась излить душу, то Монтенегро не был даже последним в этом списке.
Он был никем…
— Моей сестрице похуй на всех. Она пользуется людьми, а не привязывается к ним… Ты все еще не освободилась от любви к своим дружкам — людям, которым ты на самом деле нахуй не сдалась, которым поебать на твою любовь, Mary. Ведь переверни ебучая судьба все по-другому, и окажись кто-либо из них на твоем месте, и тебя без сомнений бросили бы гнить здесь, в моем лагере, а сами спасали бы свои шкуры. Ты думаешь, это я хочу сломать тебя? Я изо дня в день делаю тебя слабее? Но, amiga, будем честными, окей? Тебя убивают они — заставляют постоянно думать о себе, вызывают в тебе чувство вины, делают из тебя марионетку в руках других людей, Mary, таких как я! — повысил голос пират и вдруг спрыгнув с подоконника, размахивая руками. — Ведь за их, сука, никчемные жизни ты блять жертвуешь собой! КАКОГО ХУЯ ТЫ ТВОРИШЬ, А?!
— Ты видишь в любви только слабость! — взрываюсь я в ответ. — В этом твоя проблема. Поэтому ты так боишься ее, да, Ваас? Не любви, нет — своей сестры. Ведь она бездушная, а потому для нее ничего не представляет угрозу? Угадала? — с прищуром впившись в пирата требовательным взглядом, спросила я.
Я намеренно дала ему несколько секунд на ответ, но тот упорно молчал, сверля меня нечитаемым взглядом.
— Ты никогда не задумывался над тем, что, если любовь взаимна, она может горы свернуть? — уже спокойнее спросила я.
— Прикол в том, существует ли она вообще, принцесса? — усмехнулся пират, словно я выглядела в его глазах наивной и неопытной дурочкой. — Ты правда веришь в то, что существуют люди, которые примут все твои грехи, рано или поздно не откупятся от тебя?
— Да! — поспешно кивнула я, разводя руками. — Да, Ваас, это так! И мои друзья тому подтверждение. Ты не можешь ничего судить ни обо мне, ни о них и выдавать это за горькую правду. Что, очередная попытка надломить во мне что-то? Лишить меня надежды, цели, смысла жизни или еще чего? Забудь.
Ваас тихо рассмеялся, склонив подбородок к груди.
— Ни черта ты обо мне не знаешь, Ваас… — раздраженно процедила я, прожигая дыру в пирате.
Мужчина резко замолчал — с минуту он вглядывался в черты моего лица, пронизывал насквозь, заставляя мурашки пробегать по моему телу…
До тех пор пока уголок его губ не дрогнул.
— Я смотрю на тебя и вижу себя, — вдруг произнес главарь пиратов, как-то грустно улыбнувшись. — Того, кем я был когда-то о-очень давно…
Его слова и взгляд, в котором впервые за тенью хладнокровия и похуизма промелькнула жизнь, в котором я наконец-то лицезрела настоящие, истинные эмоции, выбили меня из колеи. Мое сердце словно остановилось от того, каким я его увидела в тот момент.
