Гнев окончательно затмил апатию. Мне хотелось рвать и метать: перестрелять всех пиратов, бродящих снаружи, а потом застрелиться самой, чтобы не чувствовать это гребаное «ничего» внутри себя, это гребаное одиночество, это гребаное чувсто того, что я осталась одна в этом мире.
— Сколько ей было? — аккуратно уточнил Доктор Эрнхард.
— Двадцать один, — ватными руками я придвинула к себе стул и села за стол, смотря в одну точку. — Всего-то двадцать один…
— Мне очень жаль, Mary.
Я со всей силы ударила кулаком по столу, от чего, казалось, содрогнулось все в этой комнате.
«— А еще чего бы тебе хотелось, Mary?» — эхом отозвался шепот Вааса в моем разуме.
И я ударила по столу еще раз. И еще. Всю поверхность руки со стороны мизинца обдало жаром — я почувствовала, как расцарапала руку о неровную деревянную поверхность стола. Но эта физическая боль была просто ничем в сравнении с тем, что вылилось наружу.
Вот он, завершающий этап: заместо гнева сердце окутало отчаянье. Такое сильное и давящее, что я безысходно уткнулась лицом в упавшие на стол руки и тихо заплакала, подрагивая всем телом. Моя обмякшая рука лежала ладонью кверху, и Эрнхардт заботливо сжал ее в своей — я почувствовала, как старик кивает в подтверждение каких-то своих мыслей. Время остановилось. Слезы не прекращали идти, а я не пыталась их остановить. Мне казалось, что я уже плачу час, два, но, разумеется, это было далеко не так. Все это время Доктор Эрнхардт терпеливо сидел напротив и гладил меня по волосам, я почти не чувствовала его легких прикосновений: все затмевала пульсация в висках и мелкая судорога по всему телу.
Дверь в хижину скрипнула, на пороге послышались шаги. Не тяжело догадаться, чьи… Скорее всего, пират дал знак доку, чтобы тот удалился и оставил нас наедине, так как с приходом Вааса Эрнхардт на пару секунд сжал мою ладонь сильнее и вскоре покинул помещение, прикрывая за собой дверь. Я не изменила своего положения, не стала поднимать лица, спрятанного в согнутых на столе локтях: только перестала так откровенно всхлипывать и глотать воздух открытыми губами. Только не при этом моральном уроде…
Ваас молча подошел ко мне, и я ощутила жар его тела на своей спине. Пират оперся руками о стол, поставив мощные руки по обе стороны от меня, и слегка наклонился ко мне. Его тихий хриплый голос громко отозвался в ушах.
— Я знаю, что ты чувствуешь, amiga… Но ты сама виновата. Ты решила, что ты ебаный ангел, да? Что ты сможешь всем нам здесь помочь, наставить нас на путь истинный, да? Это… Так по-детски, Бэмби…
Я знала, он улыбается. Эта скотина улыбается, будь он проклят.
— Ты сама виновата в том, что чувствуешь боль и уколы совести. Ты настолько горда, что решилась взять на душу судьбы чужих жизней и нести за этих ничего не стоящих отбросов ответственность, — пират сдержанно хмыкнул, напоследок шепнув. — Ты облажалась, Mary.
Я осмелилась приподнять голову, но тут же уткнулась лопатками в грудь мужчины, ощущая его горячее дыхание над ухом. Внутри все пылало от желания. Желания уничтожить этого человека за спиной.
— Я же говорил тебе перестать выебываться, amiga. Я же говорил, что даже гребаное стадо баранов не в силах противостоять льву, а ты куда лезла все это время, а? Ты же блять никогда меня не слушаешь, — чуть громче добавил он. — Да ты даже себя спасти не в состоянии: ни в пределах моего лагеря, ни в пределах всего моего ебучего острова. Помнишь того злого медвежонка в лесу? А? Если бы не я — ошметки бы от тебя валялись по всем джунглям. Или же пидрила Оливер, с ним ты отлично знакома, принцесса. Я бы даже сказал, ближе доступного…
— Пошел ты… — процедила я сквозь зубы, но из-за разбитого состояния это смахнуло, скорее, на жалобное шипение.
— И здесь твоя жизнь оказалась в моих руках, — привыкший к моей дерзости, продолжил пират. — Запомни, Mary: твоя жизнь всегда была моей на моем гребаном острове, окей? Так что смирись блять, ясно тебе? — повысил голос мужчина.
Я стиснула челюсти, борясь с желанием заткнуть уши либо же самонадеянно врезать ублюдку в челюсть, чтобы он хотя бы на миг дал мне вздохнуть спокойно…
— Смирись блять и перестань бороться! Как бы ты не старалась помочь себе — это тщетно, пока существую я, уяснила? Так что смирись, сука! — он перешел на крик и ударил кулаком по столу. — СМИРИСЬ УЖЕ НАКОНЕЦ!
— Я… Я никогда не смирюсь, Ваас… Если думаешь, что я сломлена, то глубоко ошибаешься, — подрагивающим после плача голосом произнесла я. — Никто не заставит меня подчиниться! Даже если это будет стоить мне жизни…
Мои кулаки, покоящиеся на столе возле рук мужчины, с силой сжались, оголяя костяшки пальцев, а ногти впились с нежную кожу вспотевших ладоней.
— Я не подчинюсь никому. И в особенности тебе, ублюдок ты больной…
Последние слова сорвались с моих губ с нескрываемым отвращением.
— Упрямая сука… — с таким же отвращением ответил Ваас. — Посмотрим, как ты запоешь завтра…
Вдруг он схватил меня за волосы на затылке, от чего я сдавленно зашипела, и приблизился.
