Его гребаную девочку.
Если бы у меня остались хоть какие-то силы, я бы воспротивилась, дернулась в сторону, попыталась бы ударить, сделала бы хоть что-то… Но быть сначала придушенной, потом избитой чуть ли не до потери сознания, а затем испытать на себе больше десятка ударов кнутов, которые способны раздробить позвоночник к чертям собачим — это было выше моих сил. Я человек — я чувствую самую настоящую боль. А потому я никак не отреагировала на прикосновения Вааса к моей спине, только сдавленно прошипела, стоило ему задеть пальцем глубокую рану.
— Тебе больно, Mary. И это стоило того, amiga. Теперь у меня пропало все желание выпытывать у тебя инфу о том, где ты прячешь этих выродков.
— Какая приятная неожиданность… — процедила я сорвавшимся голосом.
Мне казалось, что я чувствую боль везде, в каждой клеточке своего тела. Мои подвешанные над головой руки затекли так, что, казалось, если я пошевелю ими, то нахрен вывихну суставы. Боль растекалась по всей спине и даже добралась до внутренностей, в особенности, до позвоночника. Я ощущала, как багровая жидкость из кровавых полос впитывается в мокрую, прилипшую к моему телу ткань. Мне было так херово, а я не могла даже закричать. Я мечтала только об одном — как можно скорее потерять сознание и перестать чувствовать эту боль. А лучше — просто умереть…
Ваас убрал ладонь от моей спины и оказался напротив меня — с его лица исчезла легкая улыбка, но изумрудные глаза оставались такими же безумными. Он встретился с моим уставшим взглядом и запустил пальцы в мои растрепанные волосы, убирая их с лица.
— Как жаль, Mary, что мне приходится наказывать тебя за то, что гребаные ракъят пользуются тобой. Не ты должна висеть здесь в одиночестве, а они все. Они направили тебя на этот путь, они настроили против меня… Но даже сейчас ты видишь конченого гада исключительно во мне, а не в тех, кто так легко бросил тебя в мой лагерь, прямо в мои распростертые объятия. Разве это справедливо, amiga? — спросил Ваас, и во взгляде его проскользнуло искреннее непонимание.
Но ему было не суждено дождаться моего ответа, поэтому пират приблизился и обхватил мое лицо ладонями так, чтобы мы соприкоснулись лбами и я почувствовала его горячее дыхание.
— Почему ты так ненавидишь нас, hermana? Окей, я могу понять твою ненависть ко мне, но за что ты так ненавидишь себя?
Я непонимающе подняла глаза на пирата, и тот сделал то же самое.
— Думаешь, что жаждешь свободы? Жаждешь спасти своих дружков? Жаждешь вернуться домой? Но ты жаждешь только одного, Mary, — крови. Ты желаешь пустить море крови, лишь бы это оценили те обезьяны, которые называют тебя воином. Это они пробудили в тебе эту ненависть. Они и только они. Ты делаешь все, что они скажут, подлизываешь им задницы, но взамен так и не получаешь ничего, что ожидала с такой страстью. Славы. По этому ты так сходишь с ума, я ведь угадал, amiga?
Пират смотрел сквозь меня, словно перед ним лежала открытая книга. Он читал все, что скрывалось в глубине моей души, все, во что я сама отказывалась верить и в чем не хотела признаваться себе. Ваас слегка отстранился, завороженно наблюдая за кровью, что сочилась из моей губы, а затем провел пальцем, стирая ее.
— Тебе не видать этой крови, Mary. Пусти кишки хоть всем моим пиратам — ракъят не дадут тебе того, что они так громко обещали. Они будут требовать все больше и больше, и когда ты будешь полностью опустошена и бесполезна — эти люди забудут о том, что когда-то они называли тебя своей семьей. От тебя избавятся, принцесса…
Я сомкнула губы, не в силах больше слушать слова Монтенегро, ведь он говорил о том, чего я больше всего боялась. Заметив мой страх и отчаянье в глазах, Ваас вдруг смягчился, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке. Кажется, он отлично понимал, что я чувствовала.
— Здесь дело не в тебе, Mary. Ракъят бросали всех избранников моей сестры, amiga, бросали и не пытались и пальцем пошевелить ради них, потому что в их сердце уже давно, оочень давно поселился страх. Страх ко мне, принцесса, — к их гребаному воину, который когда-то так же верил в их любовь и преданность.. Знаешь, сколько «великих воинов» я уже отправил на тот свет? И поверь мне, hermana, я не хуже понимаю чувства каждого из них. Вот только блять знаешь, в чем различие между мной и ними? В том, что они уже давно кормят червей, amiga, а я — жив. Я жив потому, что отказался от семьи, Mary, отказался от прошлого. Если не сделаешь то же самое: если не забудешь о своих гребаных друзьях и желании спасти их задницы, если не сойдешь с пути воина и не пошлешь к хуям Цитру, то все, чего ты добьешься в конце этого пути — это искупления своих грехов, Mary. Мне придется стать твоим личным судьей в этом аду, а я не хочу этого, amiga, веришь ты в это или нет.
— Не обольщайся, Ваас, — выдавила я из себя. — Не тебя единственным я считаю ублюдком. И ракъят я давно перестала верить…
— Сколько раз я это слышал блять? Не убеждай меня в том, в чем сама не уверена, окей?
