Я подъехал к Гнедому в плотную, и говорю: «Ну чего ты злишься, ведь сам виноват, что тебя наказали. Вел бы себя нормально и никто бы тебя не наказывал, а так видишь что получилось. Гнедой смотрит на меня и как бы обидчивым голосом говорит: «Ты Семён не прав, за что ты на меня обиделся, я ведь всего один разок легонько вытряхнул тебя из седла, и ты меня сразу наказал, да ещё и предал, теперь вон ездишь на этой рыжей кляче». Я, как бы ему отвечаю: «И это ты называешь, легонько вытряхнул из седла, да я с твоей помощью вылетел из седла как из катапульты. Смотри у меня до сих пор шишка на голове». Снимаю шапку и показываю ему шишку. Гнедой посмотрел на мою шишку, затем отвернулся и больше со мной не разговаривал. Я подумал, что ему стало стыдно и поэтому с ним, не прощаясь, поехал ставить кобылу в стойло. Поставил кобылу в стойло, насыпал ей овса, а как же, ведь она работает значить и кормить её надо хорошо, затем говорю кобыле ласковым голосом: «Ты у нас хорошая, кушай, отдыхай, за табуном поедем только к вечеру, так что у тебя есть время отдохнуть». А как же, с лошадьми надо разговаривать, они ведь всё понимают, только сказать не могут. Больше не хотел к Гнедому подходить, но затем передумал и пошёл сказать ему несколько «ласковых» слов. «Говорю ему: «Ты что думаешь, своим норовом меня человека, пересилить? Не бывать тому, чтобы человек поддался скотине, всегда будет так, как я скажу. Ты это запомни и завяжи узелок себе на хвосте и в нужный момент сначала посмотри на узелок, а потом выбрасывай свои «крендели». Воспитывал я его, воспитывал, затем мне всё это надоело, и я решил пойти отдохнуть, а на прощанье ему сказал: «Как ни крути, но ты наказан и будешь стоять у позорного столба до тех пор, пока не поумнеешь». Пришел в бытовку растянулся на лежаке и почувствовал, что устал. Я уже задремал, как пришёл Алексей меня менять. Я ему рассказал про Гнедого, он выслушал меня и говорит: «А я тебе что говорил, так ты упёрся, хочу Гнедого, вот теперь и мучайся с ним». Потом немного он помолчал и добавил: «Ладно, после такой встряски он, может, поумнеет и все пойдёт нормально». И действительно, после почти двух суток без воды и без еды, он как-то стал послушнее, не стал кусаться, слушался повода.
На другой день была моя смена, после того неприятного для меня случая я первый раз решил ехать за табуном верхом на Гнедом коне. Вывел его осёдланного за ворота база, с опаской сел в седло, ведёт конь себя нормально, я ткнул его в бока каблуками сапог и поскакал в степь за табуном. С этого дня и до самого конца моей работы с табуном, то есть до мая месяца, когда отца перевели работать объездчиком, к Гнедому у меня претензий не было. Гнедой даже не кусался, хотя он это очень любил делать. Он, наверное, подумал, зачем мне кусаться, лучше я уж потерплю, за то наказан не буду. Но расставание будет только в мае, а пока, я как всегда, еду пасти табун. На Гнедом верхом поскакал к старому хутору, чтобы посмотреть есть ли там пастбище для табуна. Пастбище там было, снег не потоптан, значит, прошлогодняя трава на месте, можно сюда пригнать табун.
Сколько я помню, наш отец охотился не ради забавы, а только потому, что надо было прокормить семью. Так получалось, что на охоту наш отец брал с собой меня. Я не знаю ни одного случая, чтобы с тато кто-то другой ходил на охоту из нашей семьи. Возможно, и ходил когда я учился в Ипатово в школе или в другое время, но я такого случая не знаю.
А вот меня отец брал с детских лет с собой на охоту. Сразу после войны годы были голодные, и тато ходил на охоту, чтобы хоть как-то прокормить семью и каждый раз брал меня с собой.
Из детства помню один случай, отец собрался на охоту с засида и взял меня с собой. Пошли по первой пороше, под ногами хрустел снег, светила луна и видимость была хорошая. Пришли к намеченной цели, залезли на скирд из кормовой травы люцерны, сделали себе в ней углубления, чтобы удобно было сидеть и звери нас не видели и начали ждать удачи. Немного посидели и видим, прискакал заяц, присел на задние лапки и сидит. Тато прицелился, и заяц уже не сидит, а лежит. Я уже было собрался за ним, но отец остановил меня и говорит: «Не надо, пускай лежит, лисица его унюхает и прибежит покормиться, а мы её и добудем, вот тогда и заберём их обоих и пойдём домой». Затем тато немного помолчал и добавил: «Сеня, сидеть придётся долго, смотри не усни. Если я буду засыпать, то ты тихонько толкни меня, голос не подавай, а то ночь морозная слышно будет далеко, так ты всех зверей распугаешь». Договорились, стали ждать, как говорится, договор дороже денег и нарушать его нельзя. Мы и не нарушали до поры до времени, но чем дольше мы сидели, тем больше хотелось спать.
