Только зашли в Мишино жилище я сразу унюхал запах варёной баранины, ну думаю, раз варится баранина, значит, будет и шулюн, а горячий шулюн поесть с морозца очень даже хорошо. Мы с Мишей поговорили, он меня порасспросил о моей жизни вне дома, я его спросил, как он живёт, затем, я поел немного шулюна с кусочком хлеба, а от мяса я отказался. Конечно, я не против мяса, но мне идти ещё далеко, а наевшимся идти трудно, вот я и решил воздержаться. Михаил меня не понял и, наверное, подумал, что я не нормальный, как так, в полуголодное время отказаться от мяса, затем сказал: «Не хочешь сейчас мясо, тогда возьми с собой, как проголодаешься вот тогда и поешь, и сунул в мою холщовую сумку два куска мяса, предварительно завернул их в какую-то белую тряпку. Потом он меня провожал, и мы с ним шли и снова говорили о его чабанских делах. Затем он вернулся к себе, а я с собаками пошел своим маршрутом.
Круг я сделал приличный, уходил с хутора на южную сторону, а зашёл в хутор с северной стороны. Прошёл такое большое расстояние и ни зайца, ни лисы, ну что делать просто какое-то невезение. Пошёл домой и, не доходя до ближайших хат метров двести, выскочил заяц, я вскинул ружьё, выстрелил, мне показалось, что заяц упал, но оказалось, что он не упал, а только споткнулся и снова побежал. Но вот эта временная его заминка дала собакам возможность быстро его взять. Ну и ладно, думаю, хоть не с пустыми руками домой приду. Дома были рады моей добычи, ведь уже три дня как живём без мяса и жира. Отец осмотрел зайца и спросил меня: «Стрелял?» Я ответил что стрелял, но попал или нет, не знаю. Когда тато начал снимать шкуру с зайца, то в правой ноге обнаружил дробину, достал её и показал мне. Так вот почему он споткнулся, я всё-таки в него попал. Когда я вошёл в хату, то сумку свою положил у входа на лавку, а когда разделся, взял сумку и говорю маме: «Мам, а вот ещё гостинчик», мама перебила меня и спросила: «От зайчика?» — «Ага, — говорю, — от зайчика которого зовут Миша Чипурный», и подаю ей сверток.
Мама осторожно берёт, кладёт на стол, разворачивает, и как всплеснёт руками, и тагу говорит: «Батько, ты посмотри, что Сеня принёс». Тут к маме сбежалась вся семья и вскоре от принесённого мною мяса остались только кости, которые потом грызли собаки. Но всё это было зимой, а сегодня на дворе почти весна, вот это «ПОЧТИ» и сыграло с нами злую шутку.
На дворе уже в свои права вступает весна, особенно это заметно днём. Хотя утром ещё чувствуется лёгкий морозец, но днём солнце берёт своё. Как-то в конце марта тато говорит мне: «Сеня, завтра последний день охоты, так что надо сходить поохотиться. Начнём от дубков, затем пойдём на озимые, там заяц должен быть». Сказано сделано.
Вышли рано утром по морозцу, ночью выпал небольшой снег и едва прикрыл землю. Идти было легко, и мы быстро дошли до дубков, из них выгнали лису, и собаки её быстро взяли. Ладно, думаю, хоть не с пустыми руками возвращаться домой. Затем мы пошили к лесной полосе, что граничит с землями села большой Джалги, километра два вдоль неё и повернули в сторону хутора в поля озимой пшеницы. Солнце поднялось уже высоко, снег растаял, и образовалась грязь, и создалось такое положение, сверху грязь, а сама земля, замёрзшая и грязь, которая прилипает к сапогам на них же и замерзает. Нам то и дело приходится очищать сапоги от грязи, а то на них столько намерзает грязи, что они становятся пудовыми. Тоже самое происходит у собак, они тоже останавливаются и стряхивают примёрзшую грязь. А для зайца ещё хуже, у собак хоть подушечки ног голые и грязь не так прилипает, а у зайца они волосатые и к его лапам ещё больше прилипает грязи и замерзает, и у него на ногах получается, что-то вроде свинцовых башмаков, и с ними бежать он совершенно не может. И как только заяц поднимается, собаки его метров через двадцать-тридцать берут. И поэтому получилась такая катавасия, по озимым мы прошли метров пятьсот, а у нас на плечах уже четыре зайца, да ещё лиса у тата на плече висит, так что с охотой надо заканчивать. Слышу голос отца: «Ну что, сынок, хватит, четыре зайца да лиса, куда больше. Давай в лесной полосе отдохнём, перекусим, и пойдём домой». Я не возражал.
