А малышка не так уж неправа. И я буду последним долбоебом, если буду спорить с беременной девчонкой. Будем довольствоваться малым.
Не послали, и ладно.
Будем вместе изучать биографию Алекса.
Звучит хуевенько, хуже чем будем жить долго и счастливо. Но лучше чем нахуй.
— Договорились, — целую и ссаживаю с колен. — Пойдем в дом, уже наверное готов обед.
Я дала себе слово, что поближе узнаю этого человека. И мне действительно интересно, каким был Алекс до всего этого. Настоящий Алекс Эдер, которого заменил Марат.
Каким он был, что он любил. Какие читал книги, какие любил блюда.
Хожу по дому, рассматриваю фотографии.
Их много. Они стоят на полках, висят на стенах, вмонтированы в рамки рядом с дверными проемами. И на всех он очень разный.
Мальчишка в очках, подросток с гитарой, молодой мужчина в костюме, улыбающийся на фоне гор. Алекс на лыжах в горах, в безупречном костюме на конференции, расслабленный в ресторане с друзьями, улыбчивый с мамой, очень разный один.
Я сильно сомневаюсь, что у меня была бы возможность увидеть и десятую долю похожих снимков с Маратом.
Рассматриваю фото сама, иногда спрашиваю у фрау Эльзы, где сделан тот или иной снимок. Она охотно рассказывает, хоть порой и путается, но видно, что ей приятно вспоминать.
Фрау говорит, что Алекс был мальчиком закрытым, но очень добрым и хорошим. Много читал, долго сидел за учебниками, учился на отлично. Дальше работа, бизнес, поездки. Он редко приезжал, чаще звонил и всегда помогал. После аварии настоял на том, чтобы она переехала в этот дом.
Фрау Эльза говорит о сыне с нежностью, с придыханием. Как наверное любая мать говорит о своем ребенке. Я ее слушаю и пытаюсь увязать услышанное с тем, кого вижу перед собой сейчас. Что в нем есть похожего от настоящего Алекса Эдера, а что только маска?
Мой муж при этом чаще молчит. Но иногда вмешивается, чаще делает шуточные замечания. Например, что после аварии его вкусы поменялись. Теперь он терпеть не может кальмаров, а стал обожать телячьи стейки и говяжий язык.
И книги перестал читать, потому что не хочет перегружать глаза. Зато в клинике подсел на боевики и триллеры.
Фрау Эльза умилительно кивает и зовет помощницу по кухне, чтобы сменить недельное меню.
Иногда я ловлю взгляд мужа и замечаю, что он следит — не за мной, а за моей реакцией. Считывает эмоции.
Подсознательно жду, когда ему надоест и внутренне готовлю протест, но он на все реагирует на удивление спокойно. Как будто признает, что я имею право узнавать все, что мне интересно.
Зато Кристина злится. Сначала просто хмурится, потом не выдерживает, взрывается.
— Зачем тебе все это? Зачем тебе так подробно знать все про детство левого мужика, если твой сын будет совсем другим?
Я говорю:
— Мы решили оставить прошлое в прошлом. Мой сын будет жить в этом доме, его будут окружать эти люди, эти фотографии. Фрау Эльзу он будет называть бабушкой. Алекса отцом. И я должна ему рассказывать, нет, у тебя был другой отец? Это все декорации?
— Но это же обман! — вспыхивает она.
— Все обман, Крис, — отвечаю спокойно, — но Алекс сказал, обратной дороги нет. Он хочет остаться в этой жизни, ему здесь нравится. И он не хочет прятать своего сына в багажнике, как это делал Марат со своей дочерью. Поэтому мы с ним решили так, и он со мной согласен.
— Но это же не он! Мой отец не такой!
— А у меня не было времени узнать, какой он, — тихо отвечаю ей. — У нас совсем нет общей истории, а мы с тобой о нем почти не говорили, это было слишком больно.
— Вы оба больные, у вас у обоих биполярка, — психует Крис, хлопает дверью, а я стою и думаю, неужели я в самом деле начинаю узнавать его заново?
Ближе к полудню приезжаем в торговый центр. Мой живот хоть и небольшой, но все равно растет, и сегодня я обнаружила, что на джинсах на застегивается пуговица. Пальто тоже застегивается впритык, фрау Эльза даже отругала Алекс когда увидела.
Крис не хотела ехать с нами, но Алекс чуть ли не силой затолкал ее в машину.
Он паркуется на крыше, оттуда открывается вид на город и заснеженные горы. Солнечный свет слепит, асфальт сверкает, будто полит сахарной глазурью.
В лифте Кристина зевает, недовольно кривится.
— Не уверена, что я вообще что-то хочу смотреть, — бурчит с кислым видом. — Мы точно не могли остаться дома?
— Тебе полезно проветриться, — отзывается Алекс.
Крист закатывает глаза, но ничего не отвечает. Выходим в просторный зал, нас встречает запах кофе и выпечки.
Идем вдоль витрин, обсуждаем, кому что нужно. Я смотрю платья, Алекс держит меня под руку. Внезапно в толпе мелькает знакомое лицо.
— Мам? — Кристина замирает. — Мама?..
К нам навстречу шагает Лора — как всегда безупречная, в элегантном пальто. Она улыбается, но при этом в глазах читается безотчетная тревога.
— Здравствуй, родная, — говорит она ласково. И немного жалостливо. — Мы можем поговорить?
Кристина останавливается как вкопанная. Губы шевелятся, но звука нет. Оборачивается на меня, как будто ждет разрешения. Не на Алекса — на меня.
Лора подходит ближе. Тихо обращается ко мне:
— Привет, Лиза. Ты позволишь мне поговорить с дочкой?
