— Я не обману, Петя, но… Я не могу поручиться за людей, которые будут работать с моим знакомым…
— Это оправданный риск, — ответил я. — Вы же сами говорите, что азарт для дураков. Вот и посмотрим — насколько мы с вами дураки. Или же насколько мы с вами умные люди.
Семён Абрамович посмотрел на меня, вздохнул:
— Последнее время я не узнаю вас, Петя. Вы очень сильно изменились. И это заметила даже Матрона Никитична.
— Решил начать новую жизнь, Семён Абрамович. Решил порвать со старой напрочь и сделать из новой самую обычную сказку, — улыбнулся я в ответ.
— Порой я разговариваю с вами, а внутренним взором вижу не молодого человека, а умудрённого жизнью старика. Почти такого же, как я, — проговорил сосед. — И должен признаться, что вы смогли меня сегодня не раз удивить. Надо же, такой хороший коньяк, сумасшедшие деньги и невероятное предложение… Я всё-таки должен подумать, Петя.
— Подумайте, Семён Абрамович. Но постарайтесь не затягивать. Чемпионат мира совсем скоро.
Я кивнул на прощание и собрался уходить.
— Петя, а как же коньяк? — Семён Абрамович попытался вставить пробку в горлышко.
— Не надо. Мне всё одно утром на работу, а вам ещё подумать нужно. Это чтобы лучше думалось!
— Ох, как же… Ну, спасибо. Тогда… Я как можно быстрее всё сделаю и скажу, — ответил сосед и, чуть замешкавшись, спросил. — Скажите, Петя, у вас точно есть эти деньги?
— Зуб даю и честное комсомольское! — сказал я самую страшную клятву.
Когда я через два дня принес и развернул перед Семёном Абрамовичем сверток из оберточной бумаги, то он ахнул:
— Вы так просто в авоське… По улице… носите тридцать пять лет труда обычного советского гражданина? А если…
Он снова подскочил и бросился к двери, чтобы убедиться в отсутствии любопытных ушей Матроны Никитичны. Я усмехнулся. Этим вечером Матрона Никитична отправилась играть в преферанс со своими соседками по скамейке. Поэтому можно было не опасаться прослушки.
Семейство Игонатовых умчались на прогулку под закатными лучами солнца по парку Царицыно и мы в квартире были одни.
— Если кто решится на меня напасть и своровать эти деньги? — усмехнулся я в ответ. — Да кто решится напасть на рядового гражданина, который тащит самые обычные штаны из самого обычного магазина? Главное — зачем? Чтобы поиметь очередные одинаковые штаны? В этом нет смысла, дорогой сосед. И если человек несёт что-то в авоське, то он вряд ли будет нести что-то ценное. Всё потому, что авоська является самым простым и универсальным средством, кричащим, что у меня все на виду, и что я абсолютно открыт общественным взорам.
— А вы хороший знаток психологии, дорогой сосед, — передразнил меня Семён Абрамович. — Резон в ваших словах есть, но я бы ни за что не решился вот так вот, в наглую, ходить по улице с такими деньжищами!
Я не буду говорить, каким образом в девяностые прославились коробки из-под ксероксов. Старик все одно до этого времени не доживет. А если все пойдет так, как я задумал, то и этих коробок не появится.
— Ну, Семён Абрамович, — протянул я, разглаживая пальцами пожелтевшие купюры, — если бы все думали, как вы, то и жили бы по сто лет, да только скучно и сумрачно. А я, знаете ли, человек рисковый.
Он покачал головой, провёл ладонью по лысине, будто смахивая невидимую пыль сомнений.
— Рисковый… — прошептал он. — Это когда в казино последнюю зарплату спускают. А вот так, с голой задницей по минному полю ходить — это не риск, это… самоубийство!
Я рассмеялся.
— А вы поэт, Семён Абрамович! Голая задница, минное поле… Да я, если честно, уже лет двадцать по таким полям бегаю — и ничего, живой. Потому что самое опасное минное поле — это не под ногами, а вот тут! — я постучал пальцем по виску.
Старик нахмурился, но в глазах мелькнуло любопытство:
— Ну и? Где ваши мины-то?
— Да везде, сосед. В каждом взгляде прохожего, в каждом окне напротив, в каждом «добром утре» дворника. Только дурак думает, что опасность — это обязательно бандит с обрезом. Настоящая опасность — это когда ты сам начинаешь бояться. Ведь вы сейчас очень боитесь, что за вами придут? А между тем, вам-то как раз и нечего опасаться. Кому вы нужны?
Семён Абрамович задумался, потом вдруг фыркнул:
— Философ… Ладно, раз уж вы такой смелый, может, хотя бы под кровать спрячете? У меня старая, с довоенных времён, но железо — хоть танком бей.
Я ухмыльнулся.
— Кровать? Да это же первое место, куда полезет любой жулик. Нет уж, у меня своя схема.
— Какая? — не удержался старик.
— А вот это, дорогой сосед, уже моя забота, — я аккуратно завернул деньги обратно в бумагу.
Семён Абрамович вздохнул, махнул рукой.
— Ну и чёрт с вами. Только если что — я вас не знаю и почти никогда не видел.
— Самое разумное, что вы сказали за весь вечер, — кивнул я и сунул свёрток обратно в авоську. — Всё в силе и наша ставка будет поставлена?
Я специально сделал упор на слове «наша». Уж если я знаю представителей еврейской национальности, то они никогда не упустят своей выгоды. А уж если речь идет про свои деньги, то могут пожертвовать всем и сделать всё возможное и невозможное для их увеличения.
