Быстрая проходка до кухни, слышал, как скрипнула доска в комнате Семёна Абрамовича. Ну и скрипучий же у него пол. Надо будет намекнуть, чтобы хоть чем-нибудь смазал. На кухне взял консервную банку из-под бычков в томатном соусе. Игонатов бросать пока не собирался, поэтому дымил на кухне.
Хорошо хоть на кухне, а то потом в комнате всё пропитается этой дрянью и хрен её выведешь.
Я вернулся в комнату. Там уже дымил Митрошин, стряхивая пепел на пол. М-да, вот и старайся угодить товарищу…
Пепельница легла возле сигаретной пачки. Я даже демонстративно подвинул, мол, пользуйтесь.
— Так что у вас за вопросы ко мне, товарищ Митрошин? — спросил я, когда сигарета оказалась выкурена наполовину.
— А? Что? — очнувшись от своих мыслей спросил следователь.
— О чём вы хотели меня спросить, товарищ следователь? — проговорил я.
— Ах да… О вашем заявлении. Видите ли в чём дело… товарищ Жигулёв… Большинство из тех, кто назвал себя жертвой или свидетелем по делу картёжников, отказываются от своих показаний. Забирают заявления и говорят, что их никто не обыгрывал, а всё только показалось и что они наговаривают на честных и добрых людей…
Следователь снова замолчал, предоставив мне возможность додумать его слова.
А чего тут додумывать? Тут идёт явный намёк на то, что я должен не выбиваться из коллектива и тоже забрать заявление.
Ну Кантария, ну хитёр! Вот всё-таки откуда растут щупальца мафии. Где-то угрозами, где-то уговорами, а может быть где-то и физическим воздействием они подчищают концы и старательно разваливают дело племянника.
— Я не буду забирать заявление, если вы это хотите сказать, товарищ следователь, — твёрдо ответил я. — Повторюсь — вор должен сидеть в тюрьме.
— Вы так уверены? — Митрошин прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, словно свинцовая дрожь. — Дело-то, знаете ли, не такое простое. Тут и люди влиятельные замешаны, и обстоятельства… туманные.
Я посмотрел в окно. За стёклами медленно догорали лучи уходящего солнца. Догорали, как и остатки правды в этом городе — покраснеет, поблекнет, исчезнет без следа.
— Обстоятельства, говорите… — я усмехнулся. — А, по-моему, всё ясно. И обстоятельства эти самые что ни есть чистые. Только вот грязь под ними остаётся.
Следователь вздохнул, потушил о край пепельницы недокуренную сигарету.
— Жигулёв, — начал он тихо, — я вам как человек говорю: не упрямьтесь. Бывают дела, которые лучше… оставить. Не потому, что страшно, а потому что бесполезно.
Я резко повернулся к нему.
— Значит, так? Вор должен гулять на свободе, а честный человек — молчать? Или, может, вам уже объяснили, как надо вести это дело?
Митрошин побледнел. Его пальцы судорожно сжали край стола.
— Вы… вы не понимаете, с чем играете, — прошептал он.
— Понимаю, — ответил я. — Игра идёт против жуликов. А если кто-то пытается её остановить — значит, сам в ней замешан.
Тишина повисла между нами. Следователь медленно поднялся, сделал шаг ко мне. Упёрся тяжёлым взглядом в переносицу.
— Хорошо, — сказал он без выражения. — Ваше право. Но только помните — я вас предупреждал.
Он развернулся было к двери, но я его окликнул:
— А вас самого кто предупредил? Высшее руководство? И под него прогнулись?
Митрошин повернул ко мне бледное лицо:
— Что?
— Я говорю, что ты, следователь, по всей видимости нормальный мужик. Да, затраханный работой, но всё ещё надеющийся на нормальный исход. И вижу по глазам, что тебе самому до тошноты не хочется заниматься этой хернёй и отпускать уродцев, которым повезло родиться у нужных людей. Ради этого ты учился? Ради этого работал все эти годы?
— Что? — проговорил он с трудом.
— Да то, что ты сейчас закапываешь себя подобными уступками. Это ведь не твоя работа. Не твоя судьба. Ты по раскрываемости как идёшь? Одним из первых? А после этого дела, что с тобой будет? Возьмёшь на лапу, напьёшься и постараешься забыться? Митрошин, это так просто не проходит. И вскоре ты сам сядешь на место тех, за кого сейчас жопу рвёшь!
Митрошин замер. В его глазах мелькнуло что-то — то ли злость, то ли стыд, то ли просто усталость от долгой игры, в которой он давно перестал понимать, кто на этом свете жулик, а кто нет.
— Заткнись, — глухо сказал он, но без прежней уверенности.
Я подошёл ближе.
— Ты же сам знаешь, как это работает, — тихо продолжил я. — Кто-то сверху кивнул, кто-то снизу подхватил. И пошло-поехало. А ты сидишь посередине и делаешь вид, что так и надо. Но ведь не надо, правда?
Следователь резко дёрнул плечом, будто отмахнулся от назойливой мухи.
— Ты ничего не понимаешь, — прошипел он. — Ни-че-го.
— Понимаю, — сказал я. — Понимаю, что если ты сейчас развернёшься и уйдёшь, то завтра проснёшься с тем же самым дерьмом в голове. А через год — с ещё большим. И так будет копиться до пенсии. Если доживёшь. Или до того дня, пока тебя самого не попрут за то, что ты слишком много знаешь.
Он вдруг резко вздохнул, будто ему не хватало воздуха, и провёл ладонью по лицу.
